ГРЕК

Проза Опубликовано 23.09.2016 - 06:53 Автор: Анна Васильева

Школа, утопающая в зелени высоченных деревьев, свисающих над красной черепичной крышей, совсем не напоминала о наступившей осени. Хотя на каштанах уже висели, выпячиваясь из-под листьев, желтеющие, похожие на ёжиков шарики, которые, лопаясь посередине, показывали своё коричневое, уже созревшее ядро. Но клён, граб и ясень ещё и не думали желтеть, хотя по краям листьев появились оранжевые и жёлтые ободочки. И только громкоголосый звонок, летящий из распахнутых окон в солнечное тёплое утро, напомнил о начале учебного года.

Сентябрь уж на дворе… Русская школа, расположенная рядом с латышской гимназией, во многом проигрывала своим внешним видом, да и не только фасадом: местные власти не очень-то баловали вниманием это учебное заведение, куда съезжались русские дети из трёх районов Латвии. Общежитие, так называемый интернат, находилось под самой крышей школы с маленьким мезонинчиком на половине девочек, комнаты мальчиков были здесь же. Обе половины разделены маленьким коридорчиком с общим умывальником и общим туалетом: никаких конфликтов никогда не возникало. По субботам и воскресеньям, после приезда детей из дома, обычно в коридоре ставили общий стол, накрытый привезённой домашней едой, и пировали все вместе. Особенной грани в отношениях между интернатскими ребятами и городскими не было: они с радостью встречались друг с другом первого сентября, как будто не лето их разделяло, а целая вечность.

Наконец-то прозвенел звонок на урок. Все ребята, толкая друг друга, кинулись из коридора в классы, занимать парты, но расселись, впрочем, как и в девятом классе, на те же парты и в том же порядке. Ольга, со своей подружкой Валей Трофимовой до прихода Музы Анатольевны сидели обнявшись. Они обе повзрослели, но с косичками, так же, как и раньше, заплетёнными венчиком, не расстались, хотя многие девочки пришли в десятый класс с модными стрижками. Ожидая прихода своей классной руководительницы, ребята тихо перешёптывались: всех волновал вопрос об отсутствии преподавателя истории. В конце прошлого года старшеклассники объявили бойкот Клявиньшу Илмару Карловичу: весь исторический материал, преподносимый им на уроках в русской школе, был пронизан откровенной ненавистью ко всему строю и всему государству, и, когда он назвал Ленина немецким шпионом, возмущению предела не было: три класса до конца года не ходили на его уроки. Его неприязнь ко всему русскому сочилась из каждой фразы, и ребята это понимали, отвечая преподавателю истории взаимностью. Но теперь шла речь о получении аттестата зрелости, и тут уж Сашка Кузьмин не выручит. Саша лучше всех знал историю, и когда ребята уходили от преподавателя, то шли в спортивный зал, и там Саша, довольно интересно, добавляя материал ещё чем-то, им прочитанным, проводил, как мог, урок истории. Поэтому отставания по программе не было. 

Дверь тихонько отворилась, и в класс вплыла крупная фигура всеми обожаемой Музы Анатольевны. Все встали и поднесли любимой учительнице свои немудрёные букеты цветов:

- Ну, что соскучились по мне и школе – это понятно. Я тоже не могла дождаться встречи с вами, а вот по литературе и русскому скучали или нет -  жизнь покажет. Ну, я думаю, с этим проблем не будет, а вот с историей серьёзная проблема: преподавателя нет, Клявиньш категорически отказался работать в нашей школе. Доконали вы его, ребята, хотя мы вас понимаем: палку он перегибал, конечно. Сейчас одна надежда на тебя, Ольга. Ребята все повернули головы в её сторону, та, недоумённо, посмотрела на учительницу и встала из-за парты.

 - Дело вот в чём: в нашем городе живёт замечательный человек, (он когда-то был одним из лучших преподавателей в районе), мы даже его величали «греком», казалось, что он знает всю подноготную историю всего мира. Но с ним произошла трагедия во время отступления немцев из города, и он перестал общаться с людьми, ни с кем не выходит на контакт.

- Так, может, давайте я схожу? - вскочил Сашка Кузьмин. - Всё же я собираюсь идти учиться на дипломата: мужик с мужиком скорее найдёт общий язык.

- Нет уж, дорогой, в данном случае не дипломатия нужна, а доброе сердце и желание найти подход к человеку, который по воле судьбы стал отшельником. Мы сегодня в учительской долго думали и решили, что ты, Оленька, сможешь как-то вернуть к жизни этого замечательнейшего человека своей непосредственностью и лаской. Пятнадцатилетнее затворничество – это не шутка. Вид у него, конечно, неприглядный… Да, ты иди, Ольга, к директору школы, Вера Ивановна тебя уже ждёт, она всё тебе расскажет, а там уж сориентируешься. Ты многое пережила, помнишь войну, и, думаю, сможешь найти подход к Глебу Ивановичу.

Ольга обвела взглядом всех ребят в классе, поправила белый фартук и косички на голове, Сашке показала язык и вышла из класса. Постучав в кабинет директора, она спокойно вошла. Здесь она бывала не раз и, как и все ученики и преподаватели, относилась с уважением к очень мудрой и доброй женщине, казалось, рождённой быть директором школы: никто никогда не слышал, чтобы она повысила голос на кого бы то ни было, её уважали и любили, а за глаза называли - «наша Верунчик».  Вера Ивановна встретила девочку радушно. Усадив напротив себя, рассказала краткую историю жизни Глеба Ивановича.

- Оленька, только ты эту тему не трогай. Если найдёшь к нему подход, может, он сам раскроется. Они вместе с женой работали со мной и Музой Анатольевной в то тяжёлое время в нашей школе. Он в дом уже давно никого не пускает… Единственная возможность пообщаться с ним - это окно, но и оно залеплено газетами. Не знаю даже, что тебе посоветовать? Ты, Оленька, только его не бойся, он очень добрый, но за эти годы оброс и похож, если честно сказать, на лешего. Ему через форточку, под которой висит сетка, все, кто его знает, кладут хлеб и другие продукты: тем и живёт. Вот, я испекла пирожки, может, когда будешь класть, привлечёшь его внимание, ну а там смотри по обстоятельствам. Самое главное - не испугайся его, или, по крайней мере, чтобы он не заметил твоего испуга. Я буду недалеко находиться от дома, так что ты не одна. Фартучек белый сними, а то, неровён час, испачкаешь. Да, Оля, мы с Музой Анатольевной учли, что ты у нас миниатюрное создание и до форточки не дотянешься, ночью, за углом его крыльца, мы спрятали два ящика, поставишь один на один, может, получится заглянуть в окошко.

Ольгу уговаривать не пришлось: история, вкратце рассказанная директором, затронула её настолько, что она согласна была лезть на крышу, чтобы поговорить с человеком, который, может, как никто другой, нуждается в общении.

- Вера Ивановна, пожалуйста, покажите мне только дом и окошко, и не нужно за мной следить: он может почувствовать. Да и я этого не хочу: не смогу быть искренней, если буду знать, что кто-то за мной подсматривает.

 Директор согласилась с доводами девочки, и они направились в сторону его дома, тем более, что Ольге прямо не терпелось познакомиться с таким интересным человеком и, может, всё ж таки, помочь ему, да и всей школе. Когда она подошла к окну, немножко растерялась. Вера Ивановна, помахав ей рукой, сделала вид, что ушла, но сама уселась в соседнем скверике, из которого можно было, оставаясь незамеченной, наблюдать: она понимала, что подвергает девочку опасности, и у самой дрожали колени. Когда они с Музой Анатольевной приходили к его окошку в прошлом году, Глеб Иванович вежливо с ними разговаривал, но кто мог знать, насколько поражена его психика за столько лет затворничества.  Правда… говорят, что последнее время он ночами выходил на улицу, прогуливался по ночному городу и даже ходил на речку купаться.

Посмотрев на окно, Ольга засомневалась: можно ли что-нибудь увидеть за этим, стеклом, покрытым толстым слоем пыли? Казалось, через него не мог проникнуть даже солнечный свет. Ольга прислушалась и, услышав шаги по комнате и чтение в такт какого-то стихотворения, заулыбалась, тем более, что расслышала есенинские стихи, которые почти все знала наизусть. Быстренько подставив к окну ящики, она поднялась на них и заглянула в маленькое пространство между газетами на стекле. Когда он начал читать следующее стихотворение, Ольга, нараспев, прямо в щёлочку форточки, продолжила есенинский стих. Глеб Иванович остановился посреди комнаты и стал слушать Ольгино чтение. Увлёкшись, она не заметила, что второпях неаккуратно поставила ящики, и в какое-то мгновение верхний начал сползать. Девочка, не удержав равновесие, грохнулась на землю, распоров себе ногу железякой, торчащей из ящика. Заохав умышленно громко, Ольга поковыляла, держа кровоточащую рану рукой, под его дверь. Это, конечно, была её маленькая хитрость: в другое время она и значения не придала бы этой царапине, но тут, она со всей силы жала на ранку, чтобы из неё как можно больше текло крови. Ура, сработало! Звякнул крючок, и на крыльце появился Глеб Иванович с тряпицей в руке и каким-то пузырьком.

 - Сиди, сиди, дитя моё. Потерпи, сейчас перевяжем, и всё будет хорошо.

Он на мгновение забыл о своём внешнем виде, которому, наверняка, и не придавал особого значения. Ольга тоже делала вид, что именно так и должно быть, хотя его вид был очень неприглядным. Когда он перевязал рану и собрался уходить, девочка, уцепившись за его руку, последовала за ним. Безусловно, без приглашения войти в дом - это было не в её правилах, но у неё не было выбора и, проникнув таким образом в этот унылый чужой мирок, ей ничего не оставалось делать, как снова продолжить с того же места читать Есенина. Умный человек, раздавленный трагедией, произошедшей с ним, смотрел на это новое явление в его жизни с удивлением и даже какой-то тихой радостью. Сделав глубокий вдох и сложив руки на груди, он спросил:

- Как тебя зовут и почему ты оказалась на этих ящиках под моим окном? Ты что-нибудь знаешь обо мне? - засыпал Ольгу вопросами Глеб Иванович. Не было предела её радости: она поняла, что она найдёт общий язык с этим загадочным человеком! Врать она не умела и ответила совершенно откровенно:

- Зовут меня Ольга, а оказалась я под окошком, потому что узнала, что вы преподаватель истории, а я ученица десятого класса русской школы. Понимаете, Глеб Иванович, мы выпускники, и аттестат зрелости не получим, если не сдадим экзамен по истории. А о вас я только знаю, что вы пережили очень серьёзную трагедию и что вы замечательный историк. Да, ещё в былые времена даже коллеги-учителя величали вас «грек».

Он улыбнулся и, на какой-то момент отвернувшись к окну, погрузился в воспоминания. Ольга, воспользовавшись моментом, осмотрела его убогое, запущенное жилище: всё было покрыто толстым слоем пыли, кроме книг и одной рамочки с фотографией у большого, почти покрытого мхом, зеркала. Рядом с фотографией лежала красная засохшая роза. Когда Глеб Иванович повернулся к Ольге, глаза у него были влажными, с застывшей слезой, готовой вот-вот выкатиться, но, видно, ещё не пришло для неё время. «Вот это уже совсем хорошо: мы возвращаемся к жизни», - промелькнуло в её мыслях.  Девочка молча наблюдала за учителем, боясь проронить хоть одно слово, чтобы не разорвать тоненькую нить понимания, уже устанавливающегося между ними. Ольга отвела взгляд, снова обратив его к фотографии, как бы напрашиваясь на откровение, но поняла: ещё рано, он должен понять её и довериться.

- Глеб Иванович, миленький, помогите нам, пожалуйста. Если разрешите, всем классом придём просить вас.

 - Что ты, что ты, Оля, ни в коем случае нельзя этого делать. Но ты же умная девочка, видишь: истязая себя, я уже пятнадцать с половиной лет веду очень странный для многих образ жизни, превратившись почти в лешего, а не молящегося затворника. Понимаю, что всё это неправильно, и близкого и любимого человека не вернуть. А я потерял очень много. Честно говоря, я часто думал, как возвратить себя в прежнее русло, но выхода не находил. И я очень раскаивался, когда в прошлом году приходила ваша директор Вера Ивановна, и я отказался от общения с ней, хотя уже почти готов был идти к людям. А потом подумал: мне же нечего ни обуть, ни надеть, и, посмотрев в своё заросшее от пыли зеркало, ужаснулся: я к нему подходил, только чтобы пообщаться с Ингой, моей единственной любовью в жизни. Она ушла, взяв меня с собой живого, и я все эти годы был с ней. Когда-нибудь, девочка моя, я тебе расскажу.

- Учитель, - Ольга умышленно так назвала его, - я сделаю вам стрижку: папу своего всё время стригу, да и брата иногда, и бороду приведу в порядок. А в отношении одежды не беспокойтесь, у нас в школе есть спецодежда для персонала (Ольга потом сама удивлялась, откуда она это взяла, но оказалось, что действительно есть). Можно, я сегодня после уроков приду, и мы кое-что изменим в вашей внешности, ну совсем немножечко? Если хотите побриться, я могу принести бритву?

На какое-то время он задумался, но, повернувшись к Ольге и увидев её глаза с тысячами вопросов, отказать не смог.

- Оля, я очень тебе благодарен, что ты пришла ко мне, не побоялась общения со мной, потерявшим человеческий облик. Спасибо тебе, девочка, я буду ждать тебя. Приходи. Может, найдёшь там у вас какие-нибудь тряпки - окна протереть.

Господи, у Ольги всё внутри запело, и она, обняв «грека», прижавшись к нему, расцеловала его, давно не знавшего ласки и такой искренней радости, и закружила по комнате. И снова они начали вместе читать стихи Есенина. Глеб Иванович проводил её с крыльца и, как истинный джентльмен, поцеловал ей руку в знак благодарности, помахал рукой и долго стоял на крыльце, глядя вслед удаляющейся надежде на его новую жизнь. Только Ольга свернула за угол, как увидела Музу Анатольевну и Веру Ивановну, а рядом ещё и свою воспитательницу Велту Яновну. Те были полны тревоги и ожидания.

- Ольга, мы чуть с ума не сошли, что долго-то так? Что с ногой? Давай скорей в здравпункт, а потом всё расскажешь.

Но Ольге не терпелось.

- Чего потом-то? Всё в порядке, я после уроков пойду к Глебу Ивановичу, и мы будем приводить в порядок и его самого, и его квартиру: он согласился, но очень боится. Да и у него нет ни обуви, ни одежды.

- Оля, ты хорошо рассмотрела его рост, плечи, как он сложен? Мы же представления не имеем, как он выглядит, после стольких-то лет затворничества. Придётся тебе помочь нам подобрать для него что-нибудь из имеющейся у нас одежды. А теперь быстро на перевязку и в столовую: там тебе Марта Карловна блинчики с творогом напекла: ты сегодня у нас вроде именинницы, даже представить не можешь, что ты для школы сделала.

- Ну уж, прежде всего для нас, десятиклассников, так что и для себя тоже. Мне его очень жаль: он замечательный и очень добрый, а книг у него сколько… И, удивительное дело, книги и фото его жены в чистоте и порядке, а над остальным придётся потрудиться. – Оля говорила как-то задумчиво, но, вернув свои мысли на место, уже решительно обратилась к директору школы. -  Вера Ивановна, кроме одежды мне нужны тряпки, ножницы, бритва, чистые полотенца, простыни, мыло и стиральный порошок.

- Как ты это всё дотащишь, ведь он, наверняка, не захочет пока общаться ни с кем?

- Это я понимаю, поэтому придётся за два раза. Неплохо бы нам что-нибудь к чаю придумать: посуда у него есть, чайник тоже видела, а вот блинчики Марты Карловна не помешают, поэтому я сейчас их есть не буду.

- Ты чего, Оля, да мы настряпаем за такую победу, чего захочешь напечём, хоть торт.

- Нет, что вы? Нужно очень скромную еду, думаю, что с огорода огурчики, лучок и помидорки не помешают, можно и картошечки. Я, между делами, ему приготовлю ужин, уж коль возвращаться к жизни, так это надо с внешнего облика и еды начинать, простой неприхотливой, домашней, чтобы он не понял, что на него потратились.

Перевязав ногу в здравпункте, Ольга с Верой Ивановной и Велтой Яновной пошли подбирать так и не пригодившуюся спортивную одежду, приобретённую когда-то для дворника и истопника. Нашли парусиновые туфли трёх размеров, довольно приличные брюки и куртку, похожую на пиджак. Велта Яновна принесла нижнее бельё, мужские новые носки, три рубашки, совершенно новые, как она сказала, от выросшего по объёмам её мужа, да ещё простыни, наволочки. В общем, тюк оказался приличным. Но перед всеми встал вопрос, примет ли он всё это? Ольга тоже задумалась.

- Я постараюсь что-нибудь придумать. Только как доставить одним разом, я не знаю? Боюсь спугнуть его расположенность появлением третьего лица. Придётся, не давая ему выдохнуть и вымолвить хоть слово, вернуться в школу и двумя заходами всё перенести.

Так и решили. Когда было всё готово, Ольга забрала вначале одежду, и только Глеб Иванович открыл дверь, она сунула ему в руки внушительный свёрток и со словами: «Я сейчас, не закрывайтесь», - побежала в школу за вторым пакетом и корзинкой с едой, благо школа находилась рядышком.

Он действительно не успел возразить и что-то сказать: пришлось просто подчиниться воле девочки, которая, прибежав со вторым пакетом, как заправская хозяюшка, прежде всего растопила плиту, позаимствовав дров у соседей, и поставила греть воду. Когда вода согрелась, чтобы не смущать его, Оля сказала, что ей ещё разок надо отлучиться: «У нас собрание», - придумала она на ходу.

- Глеб Иванович, когда вымоетесь, воду не выливайте, она пригодиться нам для мытья полов. А сейчас мойтесь: бельё и спортивные вещи вот в этом пакете. Пока закройтесь, я постучу в окошко.

Идти в общежитие не хотелось: Ольга никому не хотела рассказывать об этом очень интересном и странном человеке. Он держал свою жизнь в тайне от всех, значит и она не имела права болтать лишнего. Это их общая тайна, да она и сама пока ничего толком о нём не знала: придёт время - расскажет, а нет… значит, она не заслужила его доверия.

Тут откуда ни возьмись на своём блестящем велике подкатил Сашка Кузьмин.

- Ты чего тут, Оль, на свидание что ль пришла? Интересненько, кому бы это наша скромница отдала предпочтение?

- Ты чего, Сашк, забыл, что сам мне назначил свидание? Ну, прямо давно мечтаю тебе оплеуху отвесить за всех девочек, вот и жду тебя. Чего за нос-то водишь девчонок? Прямо петух с павлиньим хвостом! Как распушишь его в классе, так и хочется все твои пёрышки повыщипывать.

- Ты чего, Оль? Ну, во-первых, с памятью у меня всё в порядке: и уж кому-кому, а тебе бы я свидание никогда не назначил, ты и впрямь можешь по морде заехать ни за что ни про что. А девчонки твои, особенно твоя подружка Валя, у меня никакого интереса не вызывают, а записочки… так это просто товарищеская переписка: им нравится - вот я и пишу.

- Ну ты и впрямь дурак: чего всем троим отвечаешь: «люблю и скучаю»? Такими словами не разбрасываются, расплескаешь себя раньше времени, и, когда нужно будет действительно произнести их, тебе не поверят: они уже у тебя будут истасканными и измызганными, валяющимися по углам в смятых записочках. Неужели ты думаешь, что и впрямь красивый? Саш, да на попугая ты похож! Посмотри в зеркало, как придёшь домой: нос - точно, как у попугая, щёки красные, волосы на голове вечно взлохмаченные, на макушке, словно хохолок птичий торчит, а по классу расхаживаешь, так впечатление, что волочёшь за собой павлиний хвост.

Сашка стоял перед ней красный, как рак, выкручивая велосипедный руль. Казалось, он вот-вот кинется на Ольгу, а та не могла остановиться:

- Возомнил себя грузином и даже язык коверкать начал, слова выворачивая наизнанку. Может, с тобой когда рядом и жил грузин, но ты-то, Сашенька, по документам русачок будешь, так что дуй, русский с грузинским акцентом, куда ехал.

Но у того как будто колёса вмёрзли в землю: стоял и смотрел на девочку вытаращенными глазами, будто впервые увидел, но о себе-то он точно впервые услышал не очень приятную правду.

- Знаешь, - не унималась Оля, - прошлый год, когда ты Вале назначил встречу «в полумраке таинственной беседки», она пришла, а ты, придурок, целовался там с другой девчонкой. Я думала, что после того, как меня чуть не исключили из школы из-за этого спуска со второго этажа по простыням, выстригу твой ирокез или повырываю с корнем. Велта Яновна тоже хотела тебя отколошматить.

- А в честь чего ты решила по простыням спускаться и как это тебе удалось не грохнуться, этаж-то поди не первый? Меня дураком называешь, а сама похлеще меня номерочки выкидываешь. А как ты трубу-то водосточную умудрилась оторвать от крыши?

- Как, как - простыней не хватило, а выйти-то из общежития как-то надо? У нас их было всего пять: мальчишек не захотели будить, ночь ведь уже, а их хватило всего от мезонина до крыши над крыльцом. Вот мне и пришлось по водосточной трубе спускаться. Когда я уже почти приземлилась, она и оторвалась от крыши, да загромыхала на всю округу. Велте Яновне нашей всегда не спиться, и она уже была недалеко от школы, шла, чтобы проверить, всё ли в общежитии в порядке. Тут-то, услышав грохот, она и припустила. Но я, струхнув от такого шумного приземления, быстренько влезла в окно коридора первого этажа, которое мы оставили для Вали открытым. Она им действительно воспользовалась и, увидев, что дверь между вторым этажом и общежитием перекрыта, ушла в спортивный зал и, укрывшись матом, улеглась спать. Я её едва отыскала, там нас и нашла Велта Яновна. Так что из-за тебя досталось всем: меня чуть из школы не исключили.

- А на меня-то ты чего взъелась? Ну, не нравлюсь я тебе, и что из того? Пялься на своего Юрку Киценко да Олега Петрова, поповского сыночка: давно уж бедный вздыхает, глянь, шишку на лбу набил, видно, молится по ночам за тебя, неприступную Ольгу.

Для неё это была не новость, но она мальчишке не морочила голову, а относилась к нему по-дружески, как и ко всем мальчикам в классе, поэтому на слова Сашки никак не отреагировала. Но перепалка явно затягивалась, и ей уже пора было идти к «греку», а вот как избавиться теперь от одноклассника, не знала.

- Ладно, поезжай своей дорогой, а я пойду в общежитие, - и она сделала вид, что уходит, но тот, как репей, прицепился и решил ещё поспорить со своей строптивой одноклассницей. Сашка поехал следом за Ольгой. Хочешь не хочешь, а ей пришлось зайти в школу, и тут она, стоя за дверью, задумалась: и чего набросилась на парня? Ещё и года не прошло, как все только и говорили о Сашкином подвиге. Ведь не кто иной, хотя там были и взрослые люди, а именно он вытащил из горящего дома старую бабушку и маленькую трёхгодовалую девочку, и сам, со страшными ожогами, угрожающими его жизни, три месяца пролежал в больнице. Всем классом ходили к нему по очереди и вместе с ним перешли в десятый класс, не дав ему отстать ни по одному предмету. Ольге стало жалко Сашку, и она выглянула из-за дверей школы, чтобы как-то смягчить только что устроенную ею распекаловку, но Сашка уже уехал. Она, потеряв столько времени, бегом бросилась к дому Глеба Ивановича. Дверь была не заперта. Войдя, Ольга увидела совсем другого человека: чистого, разрумянившегося и уже с частично выстриженной бородой и волосами. Он улыбался и, посмотрев на себя в зеркало, промолвил:

- Оленька, а я ещё не совсем старый и не такой уж страшный. Я думаю, ребята примут меня.

- Да о чём Вы говорите, не только примут, но и полюбят, особенно когда мы с вами сделаем стрижку и побреемся! Садитесь.

И Ольга, предварительно вычистив зеркало, принялась за стрижку. Потом привели в порядок бороду… Годы затворничества наложили печать тоски и грусти, одиночества и безнадёги на его облик. Но он оставался молодым красивым мужчиной с грустными карими глазами…

- Вы же совсем молодой, - изумилась Ольга. - Сколько вам лет, наверняка, ещё нет пятидесяти?

- Ты права, моя девочка, мне всего сорок два года. - Он взял в руки фото жены. - А Инге здесь всего двадцать пять. Она сфотографировалась в Риге, когда уезжала работать после университета в вашу школу и латышскую гимназию. Закончила она факультет иностранных языков и в вашей школе преподавала немецкий, а в латышской гимназии французский и немецкий языки. Она подарила мне фото на вокзале при расставании. Мы не успели зарегистрироваться, и по распределению она поехала одна. Ох, как же я себя ругал за эту допущенную ошибку. Мы очень любили друг друга, и расставание было сложным, но Инга пообещала найти мне работу, и я остался временно работать в Риге. Через два месяца пришла телеграмма, и я приехал к ней, стал преподавать историю в вашей школе, кстати, мы начали работать вместе с Музой Анатольевной и Верой Ивановной. Это замечательные педагоги. Мы с Ингой поженились. Свадьба была очень скромная - чисто преподавательская: прямо в школе, в спортивном зале, нам кричали «горько». Я ещё тогда прокричал на весь зал: «Да нет, совсем не горько», - и целовал свою Ингу, уже никого не стесняясь, весь вечер. Мы были очень счастливыми, очень, Оленька. Она была необыкновенная, какая-то воздушная и очень, очень красивая! Даже ходила она не так, как все: в стуке её каблучков слышалась какая-то едва слышная мелодия. Её шаги я бы различил среди тысяч. Красота её была не броская, а как бы завуалированная, и мне казалось, что только я вижу эти правильные черты лица, украшенные таинственной улыбкой, никогда не оставляющей её лицо. Она улыбалась, как маленькие дети, даже во сне. Но я ошибался, думая, что только я понимаю и вижу, как она хороша. Конечно же, ею любовались все.  И друг нашей семьи Алексей Петрович Смолин написал несколько картин с изображением Инги. Я, честно говоря, даже ревновать начал, но он тоже, как и я, любил одну единственную женщину в своей жизни, и, как и у нас, их любовь так же трагически оборвалась. Не знаю, остался ли он один, но его Леночка умерла от рака на год раньше моей Инги. Если, Оля, ты была на кладбище, то не смогла бы пройти мимо памятника из белого мрамора с рвущейся в небеса птицей: они и впрямь с Ингой были две удивительные птицы, наделённые женским обликом…

          Ольга специально стригла медленно, чтобы не прервались воспоминания, которые сейчас тихо выплывали из души истосковавшегося по общению человека.

          - А когда началась война, очень многое изменилось, только не в наших отношениях и нашей дружбе с Алексеем. Он чаще стал бывать у нас, даже приходил со своим мольбертом и красками, чтобы уйти подальше от неприятного соседства с немцами: его дом был расположен рядом с комендатурой. Очень скоро к нам нагрянули немцы прямо в школу и увели Ингу. Допрос длился почти целый день, домой она пришла, как выжитый лимон: я её никогда не видел такой. Моя девочка -  и не улыбалась. Я молча сидел и ждал, когда она соберётся с мыслями и всё расскажет. «Глеб, мне придётся работать секретарём и переводчицей у немцев. Ты представляешь, что это такое? Меня же все возненавидят и коллеги, и соседи…» - и, кинувшись мне на грудь, разрыдалась. Когда мы оба пришли в себя от этой свалившейся на нас, как снег на голову, можно сказать, беды, решили пойти к Вере Ивановне и Музе Анатольевне. Пришёл и Алексей.  Мы долго обсуждали, что же делать. Была мысль уехать, но куда? Немцы уже шли на Москву, да и школу не оставят в покое, хотя и так половину школы заняли под складские помещения. Оставалось только одно: идти работать к ним, не вмешиваясь ни в какую политику. Все верили, что это временное явление. Выживали, как могли: вечерами, сидя в плетёных креслах, вон, видишь, там, в углу, сваленные в общую кучу вещей, мы сидели у камина и слушали симфоническую музыку. Это был только наш с ней мир, иногда мы в него впускали Алексея, но от его присутствия музыка меняла краски, и мы не так воспринимали Моцарта, Шуберта, Глинку. Особенно она любила Шопена, ей иногда мешало слушать даже потрескивание дров в камине. В марте 1944 года моя Инга сообщила, что я скоро стану папой. По-моему, не было на всём белом свете счастливее человека в тот момент: я взял её на руки и носил долго-долго по комнате, меня распирало от радости и гордости. Мы подсчитали, когда это произойдёт, и получилось: перед самым Новым 1945 годом. Я откладывал каждую копеечку, доставал невесть какими путями, иногда просто выпрашивал на рынке, продукты, чтобы моя Инга ни в чём не нуждалась. Всем было ясно, что война скоро закончится, наши наступали и одерживали победу за победой, немцы стали раздражёнными и злыми, каждый день на центральной площади расстреливали людей, в каждом им мерещился партизан. Инга приходила домой удручённая и растерянная. Один раз она пришла с расплывшейся синевой по всей щеке: её ударили за то, что она подала отпечатанный документ об очередной нашей победе под Орлом. Конечно, она, как и всегда, пришла улыбающаяся, но из глаз уже не сыпались искорки радости. Я кинулся в комендатуру, Инга едва удержала меня.

             Ольга внимательно слушала рассказ о том времени, в котором и она, будучи ещё ребёнком, сама видела расстрелы.

 Закончив стрижку головы, она постепенно и осторожно начала стричь бороду. Казалось, Глеб Иванович ничего не замечал, он был сейчас в своём далёком-далеке, вместе со своей Ингой. Слово за словом приближало его рассказ к самому страшному событию в его жизни.

- В апреле уже был виден животик, выпирающий из-под формы, в которой приходилось ходить ей, ненавидевшей её всеми фибрами своей души. Наш малыш уже напоминал нам своими толчками, особенно по ночам, что скоро все будем вместе, и мы ждали. Как мы его ждали, Оленька, как ждали. Мальчика мы хотели назвать Иваном, а если будет девочка - Марией. Инга вязала пинеточки, шила распашонки, чепчики. Мы с Алексеем начали выпиливать кружевные деревянные детали для колыбели, пришла Инга и сообщила: «Ребята, немцы начинают сворачиваться, пакуют документы в ящики. Насколько я понимаю, собираются минировать мосты и какие-то здания, я делаю вид, что ничего не замечаю, но меня настораживает, что они при мне говорят о таких секретных вещах: как бы они не поволокли меня с собой в Германию, уж больно много я знаю». Никто в тот момент не задумался, что может быть хуже этого её предположения. А у меня ведь тогда мелькнула мысль уехать, попросту скрыться в какой-нибудь деревне, но мысль уплыла, и всё оставили, надеясь сами не зная на что, как всегда, «на авось». Как-то пришла Инга домой, долго молчала, а потом, сидя в кресле у камина, промолвила: «Знаешь, мне кажется, что они меня в чём-то подозревают: уже дважды были со мной беседы, похожие на допрос. Насилия никакого, но отношение ко мне очень изменилось». Это было уже серьёзно, в доме поселилось чувство страха, в ожидании какой-то развязки. Вот думается, что можно было хорошего ожидать от фашиста? Мне захотелось чем-то обрадовать мою девочку, и, проходя мимо цветочного магазина, я наскрёб имеющиеся деньги и купил ей алую розу, которая до сего времени лежит уже более пятнадцати лет у её фотографии. Когда подошёл к своему крыльцу, понял, что произошло непоправимое: дверь была распахнута настежь, в квартире явно был обыск, все ящики выдвинуты, вещи и книги разбросаны. Зашли соседи и сказали, что Ингу со связанными руками, избитую, увели немцы. Трудно представить, как бы события разворачивались дальше, потому что во мне проснулся дикий зверь. Я рычал на весь дом, не соображая, что к чему и что нужно делать. Схватил топор, нож, молоток и, если бы не Алексей, Бог весть, что бы я натворил. Потом, когда привели меня в чувство, я не сразу вспомнил, что произошло. Алексей, встряхнув меня пару раз, стал собирать самые необходимые вещи и дал понять, что квартиру нужно покинуть: «Они должны обязательно вернуться за тобой. Пошли, пошли», - настаивал он. Я почти не сопротивлялся: совершенно раздавленный, потерянный, не мог сообразить, что делать дальше, как жить, когда, может, в этот момент истязают мою единственную в жизни любовь? Мы ещё не успели дойти до дома Алексея, как нас нагнал сосед и сказал, что в нашей квартире уже снова всё перерывают немцы. Нам ничего не оставалось, как изменить маршрут: к нему тоже могли прийти.  Мы спрятались в подвале школы, и знали об этом только Муза и Верочка. Но просто сидеть и бездействовать мы не могли: нужно было узнать, что с Ингой. Утром, едва рассвело, Алексей засобирался: «Знаешь, Глеб, у меня созрел план. Как-то, начальник отдела Инги пришёл посмотреть мои картины и изъявил желание купить одну из них, но она ещё не была доработана. Я ему объяснил, что дам знать, когда она будет готова. Я отнесу и подарю её ему, может, что удастся узнать об Инге». Моей радости не было предела, потому что сам я был отупевший до предела, и мысли лезли одна глупее другой. Эти два часа отсутствия Алексея мне показались вечностью. Когда он пришёл и, опустившись на топчан, посмотрел мне в глаза, я понял, что вести хорошей ждать не приходится. «Рассказывай, Алексей, не молчи ради Бога», - умолял я его. Но он не мог выдавить и два слова. Походив по комнате и собравшись с мыслями, он коротко рассказал о посещении комендатуры. «Приняли меня неплохо, начальник поблагодарил за картину и пригласил сегодня прийти на площадь, на которой, как ты знаешь, почти через день сейчас расстреливают людей. Увидев пустое кресло Инги, я сочувственно вымолвил, что, мол, трудно без секретаря работать, и предложил свои услуги: дескать, владею немецким языком. Его ответом было снова приглашение меня и моих друзей прийти на площадь, но тебе, я думаю, не стоит идти, это может быть ловушкой». Уговаривать меня было бесполезно, и я твёрдо решил пойти на площадь, чего бы мне это ни стоило. Не могу я, девочка, не могу я это вспоминать. – И, приклонив голову к Ольге, на какое-то время замолчал. Ольга, сама ещё ребёнок, прижала к себе его и, по-матерински, гладила по голове и плечам, не проронив ни слова. Потом он выпрямился и продолжил. - К двенадцати часам дня мы пошли на площадь. Народу согнали много. Все перешёптывались: слышно было, что собираются расстреливать большую группу диверсантов и шпионов. У меня на некоторое время отлегло от сердца: ну какой диверсант или шпионка моя Инга? Я и то ничего не знал о её работе. Но когда стали выводить из ворот комендатуры избитых и связанных людей, у меня подкосились ноги: третьей шла моя Инга. Я рванулся из рук Алексея, который предусмотрительно прижал меня к дереву, подскочили ещё два моих хороших знакомых. Алексей зажал мне рот рукой. Меня била дрожь, как в лихорадке. Было предоставлено всем последнее слово. Когда дошла очередь до Инги, она подняла левую руку, правая у неё безвольно болталась на вывернутом, покрытым синевой плече, и прокричала: «Простите, что, имея возможность доступа к документам, я ничем не помогла своим. Прощайте и простите. Я вас люблю». - И успела левой рукой в нашу сторону послать свой последний поцелуй. Офицер подошёл к ней вплотную и выстрелил прямо в грудь. Какие-то секунды она стояла и смотрела прямо фашисту в глаза, потом, взмахнув рукой, как раненная птица, тихо поджимая колени, как бы стесняясь присутствующих, осела и, свернувшись калачиком, навсегда умолкла. Я едва держался на ногах, меня просто волокли окольными путями к школе. Я долго не мог говорить… Казалось, меня застрелили вместе с Ингой, да, собственно, так и было: сразу погибли вместе с ней три жизни. Я ночами вскакивал от крика нашего нерождённого ребёнка, звал Ингу, чтобы она его покормила грудью и перепеленала. Это было настоящее безумие. Алексей поместил меня в психиатрическую больницу под чужой фамилией. Я не помню, сколько я там находился, только выписали меня, когда наши освободили город. Я очень виноват перед своим другом: когда он привёз меня домой, я отказался от общения с ним и закрыл двери перед всеми моими знакомыми. Алексей долгое время приходил и настойчиво просил впустить его, приходили и мои коллеги с работы Муза Анатольевна, Верочка. Марта Карловна приносила мои любимые блинчики и оставляла их на подоконнике. Но я оставался нем и глух ко всему окружающему, я действительно поверил, что меня нет в живых, и я похоронен в той братской могиле вместе с Ингой. Хотя в ту ночь, когда их всех отвезли в заранее вырытую яму, за рекой Вентой, и просто сбросили тела, кое-как засыпав землёй, мы ночью, вчетвером, отыскали и увезли её тело в школу, где сколотили гроб и похоронили рядом с могилой Леночки. Вот после этого, пожалуй, я впал в жуткую депрессию с довольно печальными последствиями.  Ночью, когда весь город спит, я ухожу на кладбище и сижу над её могилой почти до рассвета, общаясь  только с усопшими душами. На могиле Инги тоже появился точно такой же памятник, как у Лены, с белой птицей: как видно, Алексей поставил, больше некому. - Он посмотрел на фотографию и положил к ней его прощальную розу - олицетворение вечной любви. Вздохнув, как бы опомнился и посмотрел на себя в зеркало. - Девочка, да ты из старика сотворила чудо, с таким можно общаться. Если я найду своего друга Алексея, мне потребуется твоя помощь: я один не осмелюсь к нему идти и просить прощения. Где-то он сейчас…

- Не переживайте, Глеб Иванович, он в городе, и даже преподавал у нас рисование и черчение. Я знаю, где он живёт. В прошлом году была большая выставка его картин, которую потом увезли в Ригу. Он очень интересный и замечательный человек. А теперь поработайте-ка бритвой со своей бородкой, может, вообще её уберём? - Но он, посмотрев на себя ещё раз, решил пока коротенькую бородку оставить.

- Вот таким, Оленька, я похож на своего отца… А теперь командуй, какие мои дальнейшие действия? - Он смотрел на девочку умоляющими глазами, боясь, что она уйдёт, и всё будет, как раньше. Ещё не веря в своё возвращение к жизни, был совершенно растерян и не знал, за что браться, согласен был выполнять всё, что бы только ему не сказала Оля.

- Глеб Иванович, в одном из пакетов Марта Карловна прислала вам фартук, надевайте его и чистите картошку, а я пока вымою окошки и пол, а то вдруг действительно Алексей Петрович заглянет к нам на огонёк. Ой, сейчас закроют магазин, а у нас нет хлеба, - схитрила Ольга, - я сейчас. – И, не принимая возражений, выбежав из дома, направилась к дому Алексея Петровича. К счастью, он был у себя и на сбивчивый рассказ Ольги, обрадованный, сразу же собрался идти к другу. – Нет уж, не выдавайте меня, я ведь в магазин убежала, - упрашивала Оля Алексея Петровича. – Кстати, принесите, пожалуйста, булочку хлеба, у меня нет денег, да и магазин ближайший уже закрыт, а сами приходите через час-полтора: мы уже приберёмся и сварим картошку.

Радости Алексея не было предела. Он заметался по квартире, подбирая какие-то вещи, продукты и даже не заметил, как Ольга вышла из квартиры.

 Управившись с уборкой за полтора часа, они приготовили салат и накрыли стол для ужина. И тут, без стука, вошёл Алексей и как ни в чём не бывало, взяв табурет, сел за стол. Глеб Иванович смотрел на друга, как на привидение, и так же спокойно сел и стал раскладывать картошку на тарелочки:

 - Оленька, поставь третью тарелку и кружку.

- Глеб, а почему не растоплен камин? Непорядок это, непорядок.

И только поужинав и присев, как в былые времена, у камина, друзья обнялись и, не проронив ни слова, смотрели друг на друга, как будто открывали для себя что-то совершенно новое и неизведанное. Ольга хотела тихонько улизнуть, но Глеб Иванович, повернувшись, попросил её:

- Оленька, девочка моя, выполни, пожалуйста, ещё одну мою просьбу. Мне одному будет очень трудно переступить порог школы, с которой связано так много воспоминаний.  Будь добра, приди за мной перед уроками: мне так будет легче начать свою новую жизнь.

- Да, конечно, обязательно приду, кстати, у вас завтра первый урок в нашем классе: все ребята очень обрадовались, что у нас будет преподаватель истории, и ждут вас.

Она обняла своего нового друга и побежала в общежитие. Правда, до него она добралась не сразу: на скамеечке у школы её ждали почти все преподаватели. Ольга рассказала всё по порядку и, получив от всех по поцелую и кучу похвал, которых хватит на весь год, пошла спать. Сейчас только поняв, как она устала, сказала своим девочкам только то, что у неё всё в порядке и уснула. Утром поднялась раньше всех и пошла к дому Глеба Ивановича. Он уже ожидал её, одевшись по-праздничному: у него в шкафу остался с давних времён вполне приличный костюм, так что спецодежда не потребовалась. При галстуке и в совершенно новых туфлях, которые принёс Алексей, он приободрился, но пиджак, висевший на нём и давно не соответствующий его размеру, делал его трогательным и жалким.  Позавтракав, как будто всё так и должно было быть, они втроём отправились в школу. Алексей Петрович пошутил: «Вот, иду напрашиваться к Вере Ивановне преподавателем рисования и черчения. Как думаешь, Оля, возьмёт?»

- Шутите, Алексей Петрович, да с распростёртыми объятьями. Теперь у нас будет всё в порядке в школе: у нас только преподавателя рисования как раз и не хватает.

Дойдя до учительской, Оля пошла в класс, а два друга, вдохнув поглубже уже забытый запах школы, вошли в кабинет. Там были все преподаватели и с нетерпением ждали их. Что было за закрытыми дверями, можно только догадываться. В класс Глеба Ивановича привела директор школы Вера Ивановна.  Все встали. Познакомив класс с учителем, директор ушла. Глеб Иванович, немножко помолчав, начал знакомиться с ребятами. О многих он уже знал из рассказов Ольги. Сразу подошёл к Саше Кузьмину, поблагодарив его, что он весь год всё-таки, как мог, занимался с классом: «Очень хорошо, Саша, что ты делился своими знаниями. Думаю, что будешь и мне неплохим помощником. Знаю, что очень трудно будет наверстать упущенное, поэтому я постараюсь в новые темы этого года вносить непройденный материал». Дети на всех уроках истории сидели, как заворожённые, казалось, маг и волшебник уводит их куда-то в другой мир интереснейших событий. Он приносил книги и давал их читать домой. История стала любимым уроком: иногда ученики не слышали звонка и не хотели после урока расходиться. Он очень любил беседовать с ребятами на житейские темы, не касающиеся истории, просто любил пофилософствовать. Подключались к этим беседам всем классом: как-то раз, пройдя меж рядов и посмотрев в глаза каждому ученику, как будто через них хотел заглянуть внутрь души, он остановился у парты Саши и почему-то стал говорить о красоте, как понятии, и о том, как отпечатывается характер на наших лицах, и значимости человека. И как бы подвёл итог: «Бывают лица красивые, а бывают одухотворённые, что говорит о глубине и чистоте мысли, о силе духа, избранности его и любви к ближнему», - и посмотрел на Ольгу.

 Год пролетел незаметно, приближались выпускные экзамены. Ольга стала замечать, что Глеб Иванович частенько достаёт из кармашка какую-то таблеточку и сосёт её: это насторожило девочку. На её вопрос: «А что это вы всё время принимаете за лекарство?» - он улыбнулся и сказал, что горло побаливает. К экзаменам решили готовиться все вместе: у одноклассников Оли было уже года два излюбленное местечко, ложбинка на другом берегу Венты.  Там они разводили костёр, пекли картошку, и ребята решили пригласить туда Глеба Ивановича. Он с удовольствием согласился, но, когда стали подходить к месту своего кострища, Глеб Иванович, схватившись за грудь, вдруг стал оседать.

- Быстро, скорее ребята! Скорую! Бегите, вызывайте скорую!

Учителя уложили на траву, Ольга из карманчика вытащила пузырёк (это был нитроглицерин) и сунула ему под язык. «Скорая» приехала очень быстро… Ольга поехала с ним в больницу, сказав, что родственница, и крикнула ребятам, чтобы разыскали Алексея Петровича.

Глеб Иванович лежал бледный и тяжело дышал. Прошло часа два, когда Ольге сказали, что у него обширный инфаркт и следует срочно сообщить родственникам. «Он просит тебя, зайти в палату, - сказал врач, - говорит, что ты единственная родственница. Только будь осторожной: много ему говорить не разрешай, времени у тебя мало, иди». Когда Ольга вошла, он, повернув к ней голову, тихонько сказал: «Там, где ваш костёр, захоронение расстрелянных людей, там была и Инга. Ты успокойся, Оленька, сообщи, пожалуйста, Алексею моё желание: похороните меня рядом с Ингой. Наследство у меня небольшое: возьми себе книги и коробку с приданым нашего малыша, она за книгами, на среднем стеллаже. Да, рядом со мной положите фото Инги и засохшую розу. Из тебя, Оля, получится хороший врач: основная черта твоего характера – жертвенность, и руки у тебя материнские, хотя ты ещё ребёнок». Тихонько отворилась дверь, и вошёл Алексей. Оля, поцеловав Глеба Ивановича, вышла. У палаты уже скопились учителя и ребята.  Минут через десять вышел Алексей Петрович.

- Он ушёл к Инге…

Хоронили учителя, всего год назад вернувшегося в жизнь, всей школой. Выполнили все его просьбы. Единственное, что Ольга нарушила: она передала книги, вопреки его завещанию, в библиотеку школы.

 Похоронили Глеба Ивановича рядом с Ингой…

 А через некоторое время появился рядом с двумя летящими в небо белыми птицами памятник из белого мрамора: книга, раскрытая в мир знаний…

 

Vote up!

5

Vote down!

Голосование доступно авторизованным пользователям

Комментарии


Не ожидала такой концовки... Какой интересный человек был рядом с Вами, Анна?.. Очень легко читается, несмотря на трагичность повествования.
наверх