ТЕМ ВРЕМЕНЕМ ПАДАЛ СНЕГ

Проза Опубликовано 30.04.2017 - 23:12 Автор: Саша Шиган

ТЕМ  ВРЕМЕНЕМ  ПАДАЛ  СНЕГ

 

        Звонок настойчиво издавал чирикающие трели. Иван Андреевич, задержавшись на секунду перед трюмо с большим, во весь рост, почерневшим зеркалом, поправил узел галстука под воротником белой, истончённой от стирки рубашки, пригладил рукой несуществующие волосы на голове и поспешил к двери. Половицы потёртого паркета поскрипывали под начищенными «парадно-выходными» ботинками.

        – Уф! Холод собачий! – Григорий Ильич, растирая красные от мороза ладони и смахивая с седых усов иней, перешагнул через порог. – Здорóво, старик!

        – Привет, дружище! Наконец-то! – Иван Андреевич похлопал по плечу долгожданного гостя и помог снять чёрное кашемировое пальто, элегантного кроя и недостаточно тёплое для такой погоды. – Проходи на кухню, я тебя напою горячим чаем.

         Григорий Ильич освободил от шерстяного шарфа шею, настолько худую, что на ней видна была каждая жилка, одёрнул вниз поля старого «лекторского» жакета, пропитанного запахом университетских аудиторий и научных библиотек, и благодарно кивнул:

          – Как же я рад тебя, Андреич, видеть!

       Андреич, широким жестом приглашая пройти гостя вперёд, засеменил следом, предвкушая нескучный вечер. Григорий Ильич, добравшись до стола, накрытого клеёнчатой скатертью с уже едва различимым рисунком, плюхнулся на стул и сразу задал тему разговора:

        – Я вот что думаю… Хватит на пенсии сиднем сидеть. Пойду добровольцем на Донбасс. Честно. Кипит у меня всё внутри. Кто-то же должен воевать!

       – Ну да! Именно ты и должен. Со своей язвой, – Иван Андреевич, чиркнув спичкой, дал жизнь огню и поставил чайник на конфорку.

       – Кстати, о язве. Я пошёл ва-банк. Принимаю двойную дозу омепразола. Уже два месяца, без перерыва.

        – Ты что, Гриша, так же нельзя! Ты с врачом консультировался? – Иван Андреевич отошёл от плиты и, поправляя очки с круглыми линзами, нашедшими опору на пухлых щеках, обеспокоенно посмотрел на друга.

        – Не буду я с ним больше консультироваться. Говорю – ва-банк! Зато теперь я не только чай покрепче могу заварить, но и лимончик добавить! – Григорий Ильич причмокнул и с вызовом бросил в пустую чашку три куска сахара.

         – Так вот почему ты такой бодренький! Придётся и мне с тобой. На Донбасс, – Иван Андреевич резал аккуратными дольками лимон и выкладывал на блюдце. – Чтобы прикрыть тебя, дурака, когда пуля полетит.

           Чайник призывно засвистел. Иван Андреевич щедро высыпал половину пачки крупных листьев в кипяток и, немного подождав, наполнил две чашки ароматной жидкостью.

         – Жаль, по возрасту не возьмут, – Григорий Ильич тщательно давил ложкой лимон.

          – Слава богу! – Иван Андреевич сел напротив и обхватил ладонями чашку с дымящимся чаем.

         – Жёстче надо было действовать. Жёстче! И… – Григорий Ильич с блаженным удовольствием повёл носом, вдыхая запах лимона, – до Киева!

          Иван Андреевич поперхнулся, откашлялся в кулак:

          – Мы не до Киева, а до шестидесяти рублей за евро дошли.

          – Андре-еич, – протянул Григорий Ильич, – не будь таким меркантильным! Здесь кое-что поважнее, чем деньги. Александр Второй, мать его за ногу, продал Аляску за семь миллионов долларов. Ты только вдумайся – за семь миллионов! За какие деньги её вернёшь, а? Хрущёв вообще Крым подарил! Вот так! Взял и по-да-рил!

          Григорий Ильич встал и начал ходить по кухне.

          – А ты слышал, что этот Министр Кролик, б…., заявил?! – шаги Григория Ильича ускорялись. – Вот я бы ему зубы-то вправил!

         – Я слышал от зятя про сокращения на работе, – парировал Иван Андреевич. – Зятя пока не уволили, но зарплату понизили. А у дочки, между прочим, двое маленьких детей. Растить и растить. – Иван Андреевич отпил из чашки.

         Григорий Ильич угрожающе навис над Иваном Андреевичем, опершись ладонью на стол:

         – Уволили? Отлично! Всем на Донбасс! Другого шанса не будет! Надо справедливость восстанавливать! – распалялся Григорий Ильич, выразительно жестикулируя свободной рукой, едва не задевая лысину Ивана Андреевича, который при каждом жесте отклонялся назад, тем самым избегая риска столкновения с рукой оратора.

         – Ты сейчас стоишь в позе Ленина, – неожиданно хохотнул Иван Андреевич.

          Григорий Ильич оцепенел, выпучив глаза и пытаясь осмыслить реплику. Затем медленно выпрямился, ухмыльнулся краешком губ и отошёл к окну.

           – Между прочим, этот самый Ленин, мавзолей ему в зад, столько для них сделал… А они памятники сносят… – сказал со спины Григорий Ильич, глядя сквозь занавеску в окно.

           – У нас своих проблем хватает. О них надо думать! Их решать! А не чужие смаковать.

           Григорий Ильич резко повернулся и метнулся к столу.

           – Как у тебя так здóрово получается? Делить на н-наше, – Григорий Ильич разрубил рукой воздух над столом, всколыхнув бумажные салфетки, экономно разрезанные Иваном Андреевичем на части, – и не н-наше? Объясни! У тебя, может, книжка какая есть, где две главы? Одна называется «Это всё наше», а другая – «Чужое»?! – Григорий Ильич говорил громко и возбуждённо, на щеках проступил румянец.

           – Ты пойми, Гриша, – миролюбиво произнёс Иван Андреевич, – молодые…они живут сейчас, им сейчас надо чем-то кормить детей. И, желательно, не только хлебом с маслом, но и с   икорочкой…красной. А из-за Крыма и твоего Донбасса мы скоро все, а не только Министр Кролик, зубы на полку положим.

            – Да ты…ты… – у Григория Ильича от возмущения перехватило дыхание, он не находил слов. – А-ай! – махнув огорчённо рукой в сторону Ивана Андреевича, он направился к двери, но всё же у выхода из кухни остановился, две секунды помедлил и вернулся.

            Сев на стул, Григорий Ильич уставился в чашку, водя пальцем по её золотистому краю. Иван Андреевич нервно постукивал чайной ложкой по столу, отведя взгляд куда-то в сторону. Через треснутый циферблат настенных часов старомодной формы в виде двух сердец, пронзённых стрелой, доносился напряжённый ход секундной стрелки.

             – Какая икорочка? – тоскливо протянул, поморщившись, Григорий Ильич. – О чём ты?! Нельзя же так примитивно мыслить!

             – Да там…витамины…С, Е. В икре… Детям полезно, – Иван Андреевич допил чай и откинулся на спинку стула.

            Григорий Ильич снова вскочил и заметался по свободным трём квадратным метрам кухни, отмеряя их двумя огромными шагами.

             – Икорочка, – ехидно передразнил он. – Нет там витамина С! – кончики усов Григория Ильича вздёрнулись. – Не-ту!! Да и страны такой никогда не было! Украина! Это были польские земли, потом Русь. Украинство он хочет возродить…шоколадный король…

           – Вот Вы, Григорий Ильич, в шахматы хорошо играете, – нарочито спокойно произнёс Иван Андреевич, но переход на «вы» разоблачал его волнение.

            – Да. И что? – Григорий Ильич, наконец, перестал шагать и остановился, чуть расставив ноги и заложив руки за спину.

            – В последний раз, помнится, даже выиграли у меня…

            – Как всегда, когда ты выбираешь Сицилианку за чёрных.

            – Так должен же ты, чёрт возьми, просчитывать на несколько ходов вперёд! – Иван Андреевич, таки, дал выход эмоциям. – Предположим, – Иван Андреевич поднял вверх указательный палец, – мы там, на Юго-Востоке, чего-то добьёмся. Вряд ли многого, это факт. Что получаем взамен? Санкции никто не отменит. Доступ к финансовым ресурсам закрыт. Падение ВВП. Рецессия на долгие годы. Снижение уровня жизни. Опять потерянное для страны десятилетие!

             – Ну, прямо сводка экономических новостей! – съязвил Григорий Ильич. – Не измеряется земля десятилетиями, Иван Анд-ре-е-вич! И никаким рублём её не померяешь! Всегда – человеческими жертвами! Всегда.

            – Человеческую жизнь надо ценить здесь и сейчас. Каждую! Каждая – бесценна. – Иван Андреевич кивнул в сторону чашки Григория Ильича: – Ты чай-то пей. И печенье бери. Не зря же таблетки пригоршнями глотаешь.

            – И то правда, – Григорий Ильич сел боком вдоль стола и в задумчивости сделал несколько глотков.

           – Слушай, Гриш. Мне тут недавно сон приснился. Странный такой. Из головы никак не выходит. Значит, еду на своём «жигулёнке». На дачу вроде как. И вдруг краем глаза замечаю – чёрт рядом сидит.

           – Какой чёрт?

           – Какой-какой. Да самый настоящий чёрт! С хвостом! И пахнет неприятно. Я у него, у чёрта, спрашиваю: «Ты что здесь делаешь, в моей машине?» – «С тобой еду». – «Куда это – со мной?» – «А ты зачем едешь?» – невежливо так отвечает, вопросом на вопрос. «Я? На дачу. Помидоры, огурцы там у меня». – «Вот и я – на дачу! Помогу тебе на огороде». Я останавливаю машину и перед чёртом дверь распахиваю. «Выходи, – говорю, – негодник!» А он мне: «Не выйду!» Представляешь, Гриш, наглец какой!

          – Да, действительно. А дальше что?

          – Дальше вот что. Я его, чёрта, выгоняю. Из машины, значит. А он по ходу снова рядом на сиденье появляется! Чтоб ему пусто было! И так – три раза!

           – М-мм… Странная история, странная… А дальше что?

           – Ничего. Дальше я проснулся. Будильник у мультиварки прозвенел. Борщ, значит, сварился. Кстати, хочешь борща?

           – Не, Андреич, спасибо. Я поел. Незадолго, как к тебе идти. Так, говоришь, чёрт с хвостом приснился?

            – Ага. К чему бы это?

            – Не знаю… Может, к урожаю?

            – Может…

          Иван Андреевич пододвинул поближе к Григорию Ильичу коробку с печеньем.

           – Я туда пенсию отправил, – медленно произнёс Григорий Ильич, отламывая кусочек сахарного печенья. – И сбережения тоже. Хоть чем-то. Хоть как-то помочь.

            – Куда это – туда? – брови Ивана Андреевича поползли вверх.

            – Ну, туда, на Юго-Восток.

            – Ты рехнулся на старости лет? Патриот чёртов! А как же памятник сыну и новая ограда? Ты же копил! И в Париж мечтал съездить… Гриша, как же так? Я не понимаю! – Иван Андреевич, наклонившись вперёд, обхватил голову руками.

            – Вот оно! Каждый думает только о своём благополучном мирке! Почему в Великую Отечественную отсидеться в тылу считалось позором…

            – Не понимаю…не понимаю... – продолжал твердить Иван Андреевич, покачивая головой.

             – …А сейчас, если ты за правду, чего бы она ни стоила, тебе говорят «рехнулся»?

             – В то время жизнь человека мало чего значила. Не больше, чем жизнь собаки. И с детства внушалось – если Родина прикажет, то жизнь, будь добр, отдай!

             – Не-ет, брат! Тогда, как и сейчас, любому молодому пацану жить о-ой как хотелось! И умирать было страшно. Они, поверь, тоже мечтали детей взрастить и внуков понянчить. Просто иначе не могли. Сердце выбора не давало. А теперь что? Деньги, деньги… Душа скукожилась до размера пятака!

             – Да это у тебя, Григорий Ильич, мозги скукожились!

            – Врёшь! Между прочим, продавщица в аптеке говорит, что я ещё неплохо соображаю. Для своего возраста.

             – Она тебе льстит. Чтобы лекарство подороже всучить.

             – Хм… С виду симпатичная такая… – Григорий Ильич призадумался.

            – А ты погляди на неё, когда она из-за прилавка выйдет. Может, у неё ноги кривые.

            – Резон. Но она ведь из-за прилавка никогда не выходит, Андреич!

            – А ты вымани! – Иван Андреевич провёл ребром ладони по столу, изображая «змейку».

             – Как же я её выманю? Конфеткой, что ли?

            – Ну, допустим, пригласи её в театр. Хотя нет. Аптекаршу лучше в кино. Да! В кино!

            – Андреич, а если она согласится? Выйдет из-за прилавка, а ноги-то – кривые!? – Григорий Ильич развёл в стороны руки, изображая заключительную сцену из «Ревизора».

           – Сразу симулируй припадок. Хотя он у тебя и взаправду может случиться. Зависит от кривизны ног. А кому нужны припадочные? Так что, она сама на своих кривых быстро испарится, – Иван Андреевич, решив, что план достаточно гениален, взмахнул рукой в сторону окна, показывая направление испарения аптекарши.

            На улице темнело.

            – Я зажгу? – Григорий Ильич дотянулся рукой до выключателя.

           Из-под шёлкового с оранжевой бахромой абажура полился тёплый свет. На стол легли лёгкие тени. Григорий Ильич не спеша допил чай.

           – А что касается могилки Серёжкиной… – глаза Григория Ильича вдруг сузились и заблестели. Он долго молчал, вертя в руке чайную ложку и пристально всматриваясь в её дно, будто изучая своё отражение, – Андреич… Ты же не хуже меня его знаешь… Знал… Серёжка уже был бы там. Где наших бьют. Там, где «коричневые» голову поднимают. В очках, близорукий, такой худенький… Помнишь, как у него смешно лопатки выпирали?

           – И на локтях кости торчали, как у подростка. Мы всё ждали, когда же он начнёт жирком обрастать, – Иван Андреевич печально улыбнулся. – И что, ты бы отпустил его туда, где стреляют?

           – Не отпустил. Но он бы и спрашивать не стал. Я это точно знаю. Пошёл бы и всё.

           – Да-а… Упрямый бес. Весь в тебя.

          – Он слишком остро всё чувствовал. Мой мальчик. Слишком остро. Сердцем. Такие долго не живут…

           – Ладно, ладно тебе.

           – И ещё, Андреич… Я, на самом деле, всё продал. Всё. И квартирку свою тоже.

           – Та-а-ак, – тихо протянул Иван Андреевич, – и…?

          Григорий Ильич оторвал взгляд от ложки. Во влажных глазах отразился свет лампочки, одиноко висящей под абажуром.

          – То, что я свои сбережения туда отправил…, что я всё туда отправил… Так это я старался для него. Для Серёжки. Это лучший подарок. Лучше, чем новый памятник. Я, как только это сделал, почувствовал облегчение, как будто Серёжка с небес сказал: «Молодец, батяня! Так держать!»

          Иван Андреевич несколько минут ошеломлённо молчал. Потом встал, с трудом выпрямил спину и, направляясь к плите, устало вздохнул:

           – Гриш, давай ещё вдарим по горяченькому чаю, а?

          Григорий Ильич кивнул, подошёл к окну, отодвинул старую выцветшую занавеску. Через секунду он почувствовал, как его плечо сильно сжала рука Андреича:

           – Вот что. Ты у меня живи. Вдвоём-то – всё будет веселее.

           – Нет-нет, Андреич, это исключено! И, вообще, что о нас с тобой люди подумают?

           – Даже не сопротивляйся! Я не позволю лучшему другу стать бомжом! Но только, Гриш, скажи честно…

           – Да?

           – Твой героизм – это не заразно?

           – Ха-ха!

           – Эх, Гриша… Давай, нашу любимую споём! Помнишь, как раньше, под водочку?          

 

                                              Я друга ждал. За полем рассвело.

                                              К утру туман как сотни змей клубился…

 

          – А памятник всё-таки нужен. И оградка новая. Ты не поставишь – я поставлю.

 

                                              А друг в тумане, видно, заблудился –

                                              Летел ко мне, но подвело крыло.

                                              Я друга ждал, чтоб радость разделить.

                                              Светло в душе – светло и за оконцем!

                                              Луга и реки согревает солнце.

                                              Болело что – теперь уж не болит…

 

          Друзья тихо пели, глядя в окно. Под фонарём искрился, медленно падая, снег. По двору, прижав к голове от холода уши, бежала бездомная собака.

 

                                                                  * * *

         – Здравствуйте. Вы…Андреич? И-извините, – голос в трубке слегка заикался, – Григорий не называл вашего имени.

         – Да… Здравствуйте… – в груди у Ивана Андреевича как-то неприятно защемило. – Я – Иван…Андреевич.

          – Отец говорил…мы все Отцом его звали…говорил, что к-кроме вас у него нет никого.

         Боль нарастала. Иван Андреевич пытался понять… Он очень хотел понять… Но не мог. Никак не мог понять, откуда исходит эта жуткая, постепенно заполняющая всё тело, боль.

           – Так вот. Не пускали мы его никуда. А он рвался. Н-не брали. Но, видимо, от судьбы не уйдёшь… Алло, вы слышите?

             – Да…

             – В общем, нет его больше. Умирая, просил вам п-позвонить. Передать, что он к сыну отправляется. И что этому рад.

             – Как вас зовут? – прохрипел Иван Андреевич.

            – Шахтёром меня зовут. Ещё просил, чтобы вы спели…только я не расслышал…к-какую-то песню, – в трубке помолчали. – Мне очень жаль. П-прощайте!

 

                                              Роятся пчёлы в сложенных стогах.

                                              Черёмуховый рай. Цветов кипенье…

                                              Я друга ждал – и вот его виденье

                                              Почудилось в небесных облаках.

 

 

 

 

 

Vote up!

1

Vote down!

Голосование доступно авторизованным пользователям

Комментарии


Добротная проза.
наверх