"ПОЦЕЛУЙ" ШАРОВОЙ

Проза Опубликовано 22.02.2017 - 06:39 Автор: Анна Васильева

«ПОЦЕЛУЙ» ШАРОВОЙ

Паровоз, как бы сопротивляясь, со скрежетом тормозил и, высекая искры из рельс, сдерживал натиск вагонов. Выдохнув шумно пар и приветственно посвистев, чихнул пару раз и выпустил на перрон пассажиров. Ольга помахала машинисту, высунувшемуся из окна кабины, как бы в благодарность, что он ей привёз брата из далёкой Венгрии, где тот служил в армии. А братишка, увидев Олю, уже бежал к ней, размахивая руками. Ольга не двинулась с места: она ожидала увидеть брата при всей амуниции, конечно, парадной, а к ней бежал просто мальчишка в спортивном костюме, без чемоданчика, как она предполагала, да ещё в таких же парусиновых тапочках, как у неё.

- Олька, ты чего, не рада что ли? - возмутился Ваня, - дай хоть расцелую тебя! Случилось что дома? Ты чего так смотришь на меня? 

Ольга, немножко растерянная и смущённая, смотрела на брата, так возмужавшего и даже немножко какого-то чужого: ведь уходил мальчишка чубастый… А перед ней стоял взрослый, но такой же синеглазый парень с короткой стрижкой, загорелый и плечистый. Иван вперил в сестрёнку внимательный взгляд, в котором явно прослеживался немой вопрос: «Что не так?»

- Чего, чего? - обнимая брата и вытерев набежавшую слезу, проворчала Олька. - Ты чего, Ваня, без формы-то? Я уж думала: ремень твой буду драить до блеска да перед девчонками похвастаюсь твоими значками и погонами, пусть хоть и сержантскими, а ты вон в тапочках парусиновых явился.

Брат рассмеялся:

- Будет дуться, дурёха, всё я отправил почтой. Думал, вы уже получили - приеду да похвастаюсь! А в спортивный оделся, потому что знаю: домой-то придётся пешочком идти. Налегке-то лучше, ведь так сестрёнка? А ты вымахала за эти три года. Прямо не узнать: девушка, да раскрасавица какая! Да ты сызмальства была хорошенькая, кучерявенькая, голубоглазенькая, вредненькая, но смышлёная на редкость. Я даже про тебя ребятам своим рассказывал и фотки твои показывал. Знаешь, сколько желающих было познакомиться? Но я - ни-ни, думал: мала́я ты ещё. Ан нет, пожалуй, в самый раз, чтобы на мальчишек поглядывать.

Брат, посмеиваясь над её смущением, размахивая руками, запел строевую и маршевым шагом двинулся по дороге, заботливо застеленной полотнищем пыли. Ольга старалась не отставать и, семеня своими аккуратными стройными ножками, пыталась подхватить ритм его строевой походки.

- Ага, - возразила Ольга, - «умненькая, красивенькая», - передразнила она брата, - а обзывал-то чего по-разному? И подзатыльников наполучала от вас с Машей, а, самое обидное, обзывали сами и ни разу не заступились, когда другие дразнили, то «нежилец», то «чучело гороховое»? «Голубоглазенькая, красивенькая», - проворчала Ольга, сдерживая давнюю обиду на брата с сестрой.

- Да, дураки были, Оль! Прости – уж многое я передумал там, далеко от вас, и понял многое. И перед мамой я виноват, когда, никому не говоря ни слова, с Серёгой удрал в Донбасс на заработки. Да, ждали там нас, сопливцев! Едва обратно добрались на перекладных домой. Стыдно сейчас перед матерью. Повинюсь, за всё повинюсь, как придём домой. А знаешь, перед моими глазами и по сей день стоит мама, когда она уговаривала меня не уезжать из дома: в глазах слёзы, а особенно запомнил руки, все в мозолях, как-то по-особенному обиженно сложенные на коленях. Ох, и остолоп же я! Испугался голода и что дразнить будут сыном врага народа. Бежал, оставив вас голодать, - Иван взял небольшую паузу. - Ладно, пойдём уж, по дороге наговоримся.

И они, уже взявшись за руки, минуя вокзал, пошли домой в свою деревню, где их с нетерпением ждали родители.

- Ваня, а здесь наш сосед дядя Илмар на грузовой машине. Он сказал, что нас до дома довезёт. Пойдём к нему - он машину чем-то загружает недалеко от вокзала.

Когда нашли дядю Илмара, машина ещё не была готова к отъезду и ждать надо было часа четыре. Подумав, они поблагодарили своего соседа и пошли пешком.

- Что нам, Оль, тридцать километров? Ерунда! Потопали походным маршем, - пошутил Иван.

- А и правда, пошли! Дядя Илмар сказал: нагонит нас и подвезёт.

- Ну, что, сестрёнка, привыкла к Латвии? Научилась хоть говорить? Иль домой, на Псковщину, тянет? - Не дожидаясь ответа, он  продолжил: - Знаешь, как вспомню, как мы с тобой раков ночью на нашей Кухве ловили, так и хочется окунуться на самое дно нашей речушки и рассмотреть всё получше: а вдруг там ещё где-нибудь бомба лежит?.. Жуть! Помнишь?

Ольга задумалась, вспоминая ту ночь, когда они вместе с братом ловили раков в линовской речке, и он, нырнув в желтоватую, но прозрачную воду, обнаружил огромную бомбу.

- Ещё бы!.. - задумчиво произнесла Ольга. - Такое не забывается. А глазищи у тебя были, как две тарелки, когда ты вынырнул.

- Да не испугался я совсем, - смутился Иван, - просто раков было жалко.

- Да ладно уж!.. Дело прошлое, а страшновато было – это правда.

- Домой - туда хочется мне! Хоть вы теперь здесь живёте, родина есть родина… Я ни за что не буду с латышами жить: как только все документы получу, сразу в Линово.

Но жизнь есть жизнь, и Иван в то время не знал, что она распорядится и расставит всё по своим местам сама, как посчитает нужным. И жить придётся в Латвии, и женой его станет латышка, с которой проживёт до конца дней своих. Не знал он, что случится и через несколько минут, и на каком волоске от смерти будет висеть его жизнь и жизнь сестрёнки.

Они долгое время шли, посмеиваясь и вспоминая разные случаи их военного и ещё более тяжёлого послевоенного детства.

- Вань, а помнишь, как дядя Андрей из своего костыля деревянного «расстреливал» всех, кто мимо их дома проходил и очередь у хлебного магазина тоже? Ухохочешься! - и они оба прыснули от смеха, вспомнив, как забавно это смотрелось, когда дядя Андрей, бывший фронтовик, лишившись ноги на войне, не унывал, а наоборот шутковал со своим костылём направо и налево. - А мне нравилось, - продолжила Оля, - как он свой костыль перебрасывал к нам через забор и сваливал всё на нашего Чомика. А ни в чём не повинная собачка бегала вместе со всеми и искала его деревяшку. - И они снова залились смехом, вспомнив уже дворовую собачонку по кличке Чомик, которая всегда оставалась крайней, когда вдруг внезапно исчезал костыль дяди Андрея.

Постепенно вместе с воспоминаниями отодвинулась какая-то грань отчуждённости, появившаяся у только что встретившихся после трёхлетней разлуки повзрослевших детей, двух птенцов из одного гнезда, совершенно по-разному оперившихся, но оставшихся близкими и родными.

Так, за разговорами ребята вышли на гравийную дорогу, где стоял указатель «Казданга - 30 км». Они покрепче завязали шнурки, на обочине дороги перекусили домашней снедью, принесённой Ольгой и, шурша гравием, двинулись к дому.

- Оль, чего сухота-то такая? Трава - и то какая-то пожухлая, а гравий с пылью как будто с год дождя не видели.

- Год-не год, но больше месяца стоит такая сушь и жара, что даже на огородах ничего не растёт. Вон, у нас в саду пруд почти высох. Представляешь, караси в ил зарываются - их теперь не надо ведром ловить, а просто подходи и бери руками. Папа сказал, что надо ещё дня три потерпеть, а там проливные начнутся. Ты ж знаешь нашего точного метеоролога? Он не столько по приборам определяет, сколько по каким-то своим подсчётам и наблюдениям чует…

Но если папа сказал, так и будет. Ольга гордилась своим отцом: во многих тайнах природы он помог ей разобраться. Действительно, чувствуя и понимая её, с невероятной точностью определял все внезапные изменения, не соответствующие приборам его маленькой метеостанции, а глядя на тучи, сразу определял: «Кумулонимбусы заходили… Бабы, убирайте бельё, и огороды поливать не надо». Так что придётся потерпеть три денёчка, и, как предсказал папа, будет дождь. 

У Ольги с отцом всегда была какая-то невидимая связка взаимопонимания. Суровый, весь какой-то в себе зажатый, он иногда перед младшей дочкой раскрывался совершенно другим человеком, понятным только ей. В его взгляде она часто ловила невыплеснувшуюся боль и, может, разочарование: его предавали не единожды, и, наверное, от этого он был более суров и требователен к детям.

А старший брат с сестрёнкой шли домой вдоль полосы спящего леса, сникшего, таинственно-настороженного и как будто оглохшего в общем единении с дорогой и канавами. Не слышно было ни единого звука. В дымчатых синих сумерках дремал лес в лазоревых отсветах полыхающих зарниц, плавающих над верхушками деревьев. Сороки - и те не сопровождали своей стрекотнёй идущих. Синее небо с красными полосами застывших облаков рассекали зарницы, которые своими заострёнными зигзагами, казалось, вонзались в землю, высекая искры и вновь, поднимаясь, пронзали синеву завороженного, зависшего над землёй неба. В этой необыкновенной красоте и настораживающей тишине было что-то угрожающее. Казалось, небо вот-вот разверзнется грохотом грома. Ребята какое-то время шли молча. А потом Иван, понимая, что, коль жутковато ему, каково же сестрёнке, начал рассказывать о своей службе, переплетая быль с выдумками. И, наконец, развеселившись, они ускорили шаг и уже, привыкнув к этой угнетающей тишине, шли местами вприбежку и вприпрыжку.

Вдруг Ольга резко остановилась и, схватив брата за плечо, указала ему на яркий огромный шар, несущийся им навстречу, Ольга успела выкрикнуть:

- Замри! Не двигайся и не дыши!

Брат, ничего не понимая, но привыкнув в армии выполнять приказы, мгновенно замер. Через них в какие-то доли секунды прокатилась шаровая молния, издавая змеиное шипение при скольжении по сухому гравию и выбивая летящие во все стороны искорки. Когда, перекатившись через них, она удалилась и яркий свет полностью исчез, Ольга взяла брата за руку. Он почувствовал, что руки у неё дрожали.

- Что, испугался, вояка? Зря я тебя при встрече поругала, что ты без «мундира», да без ремня. Это хорошо, Ваня, что ты именно так одет, и что на нас с тобой не оказалось ничего металлического. Да и резиновая подмётка на тапочках прям кстати, - сказала Оля едва ворочающимся языком.

- Оль, что это было? У меня во всё тело как будто иголки понавтыкали и ноги ватные?

Иван далёк был от всех явлений природы и не очень интересовался рассказами отца, считая, что это просто его работа. Зато Ольга с самого детства лазала с отцом по его будкам с метеоприборами и впитывала в себя, как губка, все наблюдения за явлениями природы. Знала она, с его слов, и о шаровой молнии, и об очень страшных последствиях от встречи с ней. Иногда она, не причиняя вреда, просто перекатывается с места на место, уже почти полностью разряженная. И, зная об этом, девочка смогла предотвратить беду. 

Пройдя вперёд метров двести, они за спиной снова услышали шуршание и потрескивание. Оглядываться не было смысла: надвигающийся свет заставил снова резко остановиться и застыть, закрыв плотно глаза и рот. Снова перекатившись через них, шаровая молния плавно покатилась вперёд по дороге в сторону их деревни, высекая, как огнивом, из-под себя искры. Когда Ольга с Иваном открыли глаза, у них не было сил пошевелиться. Несколько минут стояли молча: рот как будто склеился, в голове шумело, ноги не двигались. Первым начал шевелить руками Иван. Ольга, казалось, вот-вот упадёт.

- Ваня, - прошептала она, - надо доползти до канавы и залечь на её дно. Она хоть и сухая, но это единственное спасение - иначе она убьёт нас.

Иван, еле передвигая ноги, кое-как дотащил сестрёнку до канавы. И только они улеглись, как снова увидели приближающийся свет и услышали шуршание, более сильное, нежели в оба первых раза. Ребята затаили дыхание и лежали молча, без единого движения. Она прокатилась мимо, и через некоторое время они услышали взрыв. Лёлька поняла, это взорвалась машина дяди Илмара, который, по её подсчётам, должен был уже подобрать их на дороге.

- Ваня, - занемевшим языком смогла выдавить из себя Ольга, - это она взорвала машину дяди Илмара. Это совсем рядом. Чувствуешь запах горящего бензина? 

Но они не смогли даже подняться, чтобы пойти к машине: может, была нужна помощь? 

В канаве ребята пролежали не менее четырёх часов, пока смогли хоть как-то передвигаться. С передышками, отдыхом и, главное, напившись воды на ближайшем хуторе, они дошли, да не дошли, а почти доползли до дома.

Мать с отцом, чувствуя сердцем неладное, всю ночь просидели у дороги. Увидев детей измождёнными и вымазанными землёй, отец понял всё. Он сразу вспомнил: когда они с женой ждали ребят, как он, увидев вдалеке какой-то яркий свет, то исчезающий, то появляющийся, сказал ей: «Это шаровая катается, жертву ищет». Вот тогда-то и защемило у него сердце: ведь с Илмаром они должны были ехать. А она, коль споткнётся о машину, то уж добра не жди - да и при малейшем движении не пощадит.

У матери подкосились ноги. Она представила, что могло случиться с детьми. Но времени нельзя было терять ни секунды. Дрожащими руками она доставала простыни, одновременно по окрику отца: «Скорее побольше морса, воды, молока парного!» - она металась, как раненная птица, не понимая, что нужно в первую очередь. Отец бегом кинулся за лопатой. Вырыв в самом сыром месте две неглубокие ямы и завернув едва держащихся на ногах детей, бледных, с синюшными отливами под глазами, в полотняные простыни, он засыпал их землёй, головы обложив листьями лопуха, сверху наложив травы, бросал ветки яблони прямо с яблоками, папа знал всё, что связано с такими явлениями. 

- Деточки мои дорогие, - хотя непонятно было, кому он говорил (они лежали почти без сознания). - Деточки мои, вы спаслись чудом! Видно, правда, как мама говорит, вас сохранил Ангел Хранитель ваш - не иначе. Сейчас, детки, вы в сырой земельке для того, чтобы те разряды, что она оставила в вашем теле, родименькая наша взяла себе, так что лежите, всё скоро пройдёт, - и по щекам его ручьём струились редкие отцовские слёзы.

Он сидел над ними, внимательно всматриваясь в их бледные лица, и нервно покачивался. Это редчайшее явление: наполовину разряженная от гравия и сухой дороги молния всё же могла убить. Оля потом рассказала, что она была почти белая с жёлтым кантом – это плохой признак.

Дети не видели родителей, но чувствовали, что рядом с ними их самые близкие и родные люди. И земелька, которая их сдавливала с двух сторон, показалась тёплой и ласковой. Так они лежали с братом несколько часов, совершенно безучастные ко всему, вспоминая или просто незримо ощущая каждый шаг и каждое мгновение пережитого ими ужасного «поцелуя» шаровой молнии. Так назвала эту встречу Ольга. Отец, всегда сильный и собранный, тоже сидел рядом с детьми, растерянный, в ожидании изменений в их состоянии. Врача он не стал вызывать, считая его тупицей в этих вопросах. Поил и поил их по очереди сквозь придуманный им рожок, просил не засыпать, наклонялся и слушал их дыхание. Мама сидела рядом, внимательно наблюдая за мужем и глядя настороженным взглядом в лица своих деток.

Первым очнулся Ваня, не видя сидящих рядом родителей, обратился к сестрёнке:

- Оль, какая же ты умница! Если бы не ты, я бы, дурак, не сообразил, что это такое и что надо делать. Что же с дядей Илмаром?

- Ваня, лежите спокойно, ещё рано разговаривать. Оля, не высовывай нос. Ещё часика два - и я освобожу вас от этого плена. Потерпите, ребятки мои. 

Отец не был ласковым, и у Ивана, так давно не видевшего отца, невольно намокли глаза, и он, несмотря на запрет, прошептал:

- Пап, мам, простите, что редко писал… Здравствуйте, я вас всех очень люблю, - и по-детски захлюпал носом. 

Все притихли, а Ольга, дунув на прилипший к губам лопух, подмигнув заплывшим глазом, шепнула брату:

- Вань, я тебя сильно-сильно ждала. Знаешь, я тебя всегда любила. Мы же стали взрослыми… Давай, Ванюш, дружить…

Отец с матерью смотрели на своих приходящих в чувство детей и, наверное, именно этот момент страха перед возможной их потерей стал для родителей истинным открытием, что вся их любовь, нелюбовь, раздоры, расставания и встречи - вот здесь, в общем гнезде с их выводком. Родители заглядывали в глаза детей, как бы просили прощения за то, что, может, что-то недодали им.

Только вечером стало известно, что дядя Илмар жив. Он сам пришёл навестить ребят и рассказал, что на тот момент, когда шаровая молния ещё была далеко от него, он ушёл в лес нарубить веток вереса, который рос именно в этом месте, и машина, на счастье, взорвалась без него.

Ольга долго ходила задумчивая и, уединившись в саду, писала целый день что-то в своей тетради. А вечером, за семейным ужином, немножко смущаясь, прочла семье первое своё стихотворение.

- Ничего себе! - засмеялся брат. - Молния-то тебя просветила - ты ж не писала, Оль! – и, выдержав небольшую паузу, опустив глаза, Иван продолжил:
- Сестрёнка, прости меня! И у мамы с папой прошу прощения: солгал я, что всё отправил посылкой. Украли у меня в поезде мой армейский чемоданчик с обмундированием, подарками, деньгами и документами уже после пересечения границы с Латвией, так что я сейчас беспаспортный, принимайте уж - какой есть.

- Да что ты, сынок! - мать ласково обняла сына и, обернувшись в сторону отца, который, улыбнувшись, покачал головой (Мол, всё это мелочи, не переживай!) добавила:

- Да в голову-то не бери! Главное, что ты с нами, живой и здоровый.

- Если заявил в милицию, разберутся и вернут тебе всё, - добавила Ольга, - а обо мне ты многого не знаешь, братик. На бумаге раньше не писала, а песенки-то мои незатейливые, над которыми вы смеялись, я сама придумывала. А сейчас после «поцелуя» шаровой молнии меня как будто подтолкнуло к чему-то, и мне хочется писать и писать. И, кажется, даже петь. Громко, на весь мир. 

Vote up!

4

Vote down!

Голосование доступно авторизованным пользователям

наверх