ИСПОВЕДЬ

Проза Опубликовано 13.10.2016 - 11:43 Автор: Анна Васильева

Солнце лизануло оконце Марьиной горницы. Такого не бывало раньше, чтобы Симанова Маня дождалась, пока солнце резанёт её по слипшимся от сна глазам. Что ж случилось-то с первой певуньей, с весёлой, казалось бы, никогда не унывающей бабёнкой? До сего времени, а ей перевалило уже за пятьдесят, на неё заглядывались мужики, да не просто так, а норовили намекнуть на заброшенное старое гумно, в котором бывало, ой, как весело проводили время на пахнущих хлебом снопах. Манька, тяжело кряхтя, как столетняя старуха, подняла свои телеса с постели и, ополоснув лицо, перекрестившись на божничку, поковыляла на свою скамеечку у крыльца, на которой последнее время проводила добрую часть времени, размышляя о случившейся с нею болезнью, да и о муже, который последнее время приходил домой только переночевать. Ездила к докторам, знахаркам, да так ничего и не добилась. Здоровая, говорят. Вон сноха, та действительно здоровая: «Носится с вёдрами по двору, как кобылица необъезженная», - завидовала ей Манька.

- Чё ж делать-та? Куды приклониться? Егору-та и здоровая не шибка была нужна, а таперя и совсем скобелится. Вона, с боку на бок перевернуться тяжка. Господи, а всё ето за грехи мои. Грешница я, грешница… На исповеди-та и причастии была после последыша Ванятки, а уж десять лет минуло. Да и исповедалась-та второпях, не вывернула всю душу-та, а их-та, гряхов, охти тошненько! сколь накопилося.

И решила Марья в церковь податься. Говорят, батюшка, хоть и молодой, да понятливый. Всех на путь истинный направляет…  Муж вернулся домой, как всегда, не в духе.  Зыркнул на сидящую всю в капельках пота жену, с красным лицом, не говоря ни слова, нырнул в избу. Манька, тяжело вздохнув, пошла в дом:

- Егорушка, в церковь я надумала съездить, исповедаться хочу, причаститься. Можа связёшь? – и, уставившись на мужа просящим взглядом, опершись о столешницу, ждала ответа. Не дождавшись, охнув, присела на табуретку: 

- Чё, Егорушка, скажешь-та?

- Дык давно надо б было исповедаться-та, да и причаститься не мешало б, а то так грешницей непутёвой и отправисся на тот свет, - ухмыляясь в прокуренные усы, промолвил муженёк. - Связу тябя, чаво тама говорить, хоть счас Савраску под уздцы да в зобковскую церкову ишшё тёпленькую и доставлю. 

Горько стало Марье от мужниных слов. Знала, что грешница… Так кто толкнул-то её на грехи эти? Кто от себя отринул и выкинул, как ненужную вещь из сердца своего? Не стала она больше ничего говорить мужу, а на следующий день сама пешком на зорьке отправилась в Зобки. Путь не ближний, но Манька понимала: надо самой дойти и всю свою жизнь, как на ладошке, пересказать батюшке.

Зорька только занималась. Поднимаясь над речкой из пелены сизого тумана, окрасила синеву ещё сонного неба своей розоватостью. Сквозь неё, просовывая свои первые лучики ярко оранжевыми сполохами, плюханула она на Марью своей лазоревой свежестью. Марья остановилась, оглянулась на свой дом, молча перекрестилась и поклонилась, как бы прощаясь навсегда. На бок повесила торбёшку с хлебом и здоровенным куском мяса, закинула обувку за плечи и, сбивая пятками прохладную росу, серебринками висящую на изумрудной траве и хлещущую по белым, ещё крепким бабьим икрам, медленно, опираясь на сучковатую палку, старушечьим шагом двинулась к храму. Она первый раз за последние десять лет покинула дом. Шла и дивилась: «Красота-та какая, Господи!»  Восторженным взглядом окинула цветущее голубое море льна, поле в васильках да колокольчиках, рябины, росшие вдоль канавы: как застенчивые девицы, они, чуть склонившись в поклоне, все в белом убранстве от буйного цветения, впервые напомнили Марье её молодость. Когда это было? Давно ль на бережку, под шелковистыми серебряными ивами, слушали соловьиные трели с Егором и миловались аж до самой зорьки, а утром, смущённо переглядываясь, снова ожидали тёмной ноченьки? Тяжело вздохнув, незаметно для себя, любуясь то белоствольными сестрицами, то колосящейся рожью и слушая заливающегося в небе жаворонка, Марья подошла к храму. Осенив себя крестным знамением, медленно опустилась на крыльцо, спугнув стаю голубей. Чувствуя себя виноватой перед ними, достала краюху хлеба и начала их кормить. Службы в церкви не было.

- Господи, и чё пёрлась-та, не спросив добрых людей, кода идтить можно? Вот дура-та старая!  Дура!

Совсем расстроенная, чуть не плача от досады, сидела Манька на холодном церковном крыльце, не зная, что делать дальше. Сил на обратную дорогу не было. Услышав чьи-то приближающиеся шаги, она повернула голову.

- Свят, свят, свят, - прошептала она. Господь послал ей, грешнице, в неурочный час батюшку. Хотела приподняться, но он положил ей на плечо руку и усадил, присев рядом с ней.

- Как звать величать? Что-то не из моих прихожанок? Но слава Господу, что привёл тебя в наш храм.

Услышав, что её зовут Мария, хоть она и представилась Манька Симонова, посоветовал при посещении храма приложиться к иконе Божьей матери.

- Батюшка, пришла я исповедаться да принять причастие. Хворая я. Вона давесь и мужик мой сказал, што давно пора, а то так, грешная, без покаяния и помру.

- Что помирать собралась, это уж не наше с тобой дело: это промысел Всевышнего нашего. А ты ещё молодая, о жизни думать надо. Глянь, красота-то какая! А птицы-то, слышишь, как заливаются? Да и дети наверняка есть, которым мама, ой, как нужна?

- Правда твоя, батюшка, пятеро их в мяня, последышу всяго десять сполнилось. Да ня ладится с мужем жизня моя. Была здоровая, молодая, красивая, дык вроде по первости любил. Ой, знашь, как вспомню, аж вся краской заливаюся. Девкой-та я была боевушшая, да и всё вроде при мяне: и коса до пят и всё остальное, как нада: и грудя, и тело как белёное. Дык за мной мальцы-та гужом, гужом. Бывало, на гумне в снопах зароемся, надышимся хлебным духом, да и нацелуемся вдосталь. Да баловство всё ета, не боле. Не, не, батюшка, раньше время к сябе ни единого не допустила. А как встретила сваво Егорку-та, дык и жаланья пропала с мальцами хороводиться. Да и ён всех отучил. Помню, Саньке так врезал в переносицу, что тот аж кровью зашёлси. Повёл он мяня под венец девицу смиренную и чистую, как голубицу. Господь свидетель, вот те крест, не измяняла я яму. Не, не, батюшка, верной супружницей была, пятерых радила. Да тольки, считай, с первого года ложилси ён в постелю, как будто обязаловку выполнял: бывала сделаить сваё дело и носом к стенке, а я, сердешная, рёвом реву втихую в подушку: чё с мужиком-та стало, ить лю́бая я была до свадебки, ночки-та сладкими были, а што патома стала, ня знаю, как отрезало, сглазили што ль? Ой, чаво гряха таить, ходила к ворожеям, но никакими травками ня поила, и слова ихние над спящим ня говаривала, хучь и получала наставленья, что да как надобно. А вот ня могла, боялася: вдруг захвораить.  А ходила просто так, для утешенья. По-разному пыталася я Егора свово вярнуть. Ой, стыдобушка, в ласках своих-та до бесстыдства доходила, да всё впустую. А как узнала, что в яво зазноба появилася, Полинка Садовчиха, дык в мяня будта сатана вселилася. Да чем же лучше яна мяня? Спрашала яво, спрашала - молчить окаянный. Господи, стыда ня чуяла: от мужиков перестала отворачиваться, видно счастья бабского захотелося, ласки, да хоть одно доброе слово за день услыхать, да можа опять соловьёв довядёться послухать. Да не, анно́ всем надо. Чаво там с замужней бабой-та церямониться? А слухи-та поползли: дяревня есть дяревня, всё друг про дружку знаим, да и шила в мяшке ня утаишь. А чаво таиться-та, батюшка? Чаво таиться? Не таилася я. А вроде бы даже хотелось, чтоб вси прознали, а в перьвую очередь Егор, и чтоб он двинул кому-нибудь в переносицу. Дык, не, батюшка, взял подушку и ушёл спать аж на другую половину, к родителям. Свекруха-та в мяня добрая баба была, и по-бабски мяня понимала, и вроде б сочувствовала. Тольки раз и сказала: «Срамница, детей-та ня срами. Вона, старшему уже осьмнадцать будя, чё хвост-та задрала? Все они таки». И поведела мяне свекруха, как свово мужика утихомирила. Как счас помню, говорить: «Да и мой кобялил, нядавно тольки и угомонилси. Охти тошненько, и счас спомнить, дык оторопь берёть. Прознал бы ён – не сносить мне головушки. Вечерами, как припрётся от сваёй стервозины, Маньку-та Лепешиху знашь? да в баньку, вроде б грех смываить, я и удумала. Положила до яво приходу в баньку на лавку чистые портки, а перед етим свежую крапиву в порчины засунула, да весь день дяржала, а вечерком-та и подсунула яму. Намылся ён, да в портки-та залез, дык к столу. Ой, девка, чё было! Спярва не почуял: пришёл с баньки, сел чаёвничать, потома начал лавку задом выворачивать, потом скоблиться. А дале видла б ты сваво свёкра, как ён пёрся в пруд, а вылез весь в волдырях, да голый и прибёг дамой, сваё багатества-та рукой прикрывая. Тута я струхнула: для мужика-та самоя ценное вродя, да и мяне ашше как бы чуять надо, што мужик-та рядом. Дык я скорей побёгла в истёпку за кринкой с простоквашей, паставила перед им, глядеть-та срамота. А чё делать? А ён закатил глаза в потолок и погогатывает, а зубьями-та скрипить, винно припекаить ашше, а можа от простокваши-та полягчало. А я яму: «Чё, Коля, няк заболел?! А ён ви́нна, окаянный, знал, что при каких-та заразных болезнях сыпь красная высыпаить. Я, оммазывая яво смятанкой, приговаривала: «Где ж ты, родимый, подцапил-та? Чё ж делать-та? Нада б в больницу, тама разберутся». Ну, дале сказывать ня буду, тольки забыл яну Николушка дорожку топтаную к своей зазнобе и баб других сторониться стал. Так вот и жили дале верой-правдой. Простила я, простила я яво, окаянного бабника. Не, Егора я сваво ня пойму, чё надо-та? Что нашёл в той потаскушке? Тошшая, мосталыги торчать, где у настояшшей бабы бёдры, как на дрожжах вздымаются - ня кожи, ня рожи, прости Господи, срамота. А ты, што расквасилась? Тут, милая, слязами ня помогишь». А я яё спрошаю: «Чё мяне-та делать? Ня могу ж я Егору в портки крапивы засунуть? Люблю ж яво окаяннова, а грешу-та, отворачиваясь, лишь бы досадить яму. Мяня саму вывоорачиваить, не нужён мяне ня единый. Ты уж прости мяня, мам». Дык, ня ответила яна мяне ничаво, батюшка, тольки рукой махнула, и сама в слёзы, будта вспомнила што яшшё, окромя таво, что мяне уже поведала. Опосля еиных-та слов о детках-та наших, мяня, как подмянили: с дому ня шагу, тольки работа, дети, дом. И пристрастилася я к яде, всё жую, жую, как корова жвачку, будто заедаю горесть свою бабскую. Вот и разнясло мяня, да ашшё хвароба прицепилася, ня даведи Господи: дыхалка совсема никудышняя стала. Исповедаться надо, батюшка, исповедаться. Так-то я баба не вороватая, всё по чести старалася жить. Правда разок в ентом деле согрешила. Дык, где ж стярпеть бабе-та, коль мужик ня знаю чаво хоча? Всё-та ня так да не етак. Поехала я в соседнее село в сяльпо, да опять с хворью своей к докторше.  Проезжаю мимо дома учительши, а на вярёвке рубаха висить. Ня видла я ашше такой красоты, батюшка: вся яна розовая, шалковая, с белыми кружевами. Где жа тута бабе ня позариться? Проезжала мимо на кобыле, ды и дёрнула, а яна так в руки-та мине сама и сползла. Я скорея за пазуху - и стяганула кобылу кнутом. Да зря всё… Перед сном одела ету красоту, волосы распустила и, дождавшись, када свёкор со свекрухой заснуть, пошла к сваму благоверному. Батюшка, милай, ён глянул на мяня и отвернулси. Пришла на свою половину, горю вся от стыда и за ворованное, и за стыдобушку бабской нищенской доли: ползаю, ползаю, выпрашивая хоть капельку любви и мужицкой ласки. Вот тут-та тада моё бабское-та и взыграло. Грешница я, прасти Господи. А так-та я не, боле ни у кого без ведома ня взяла, коли тольки пару-пяток огурчиков с колхозной тяплицы, покуда своих-та не было. Дык для деток-та я думаю ня грех. Да ашше свекруха говорить, что я дюжа часто слова срамные матерные в ход пускаю. Дык как же без их-та? Они как закуска к стопке, ды как добавка хрена к холодцу.  Да и по делу я. Не, на деток никогда, а вот мужикам-та да бабам, которым по хвосту, вроде, как и мяне крапивой выжечь хоцца, дык какой грех-та? Ну коли няльзя по-писаному, дык ня буду боле, отучу язык свой молоть попусту. Да другой раз, родименький, так напиться хоцца, выплеснуть с горькой всё с сябя, выряветься, запеть, да, расправив слипшиеся крылья, улететь далече-далече. Не подумай, батюшка, ня из пьянчужек я. Не, в празник коли рюмочку, как и подобает бабе. Я думаю так, батюшка, кода ты мяня на исповедь примешь, штоб к причастию допустить, всё, всё до капельки тябе выложу, грешную душу свою наизнанку вывярну.

- Господь с тобой, Марьюшка, ты ведь сейчас всё, как на духу выложила мне, и рассказ твой исповедальный позволит мне причастить тебя, и молиться буду перед Господом за отпущение грехов твоих. Только вот скажи мне Марья, всех ли ты деток родила, посланных тебе свыше?

Марья покраснела, как маков цвет и, опустив голову, сквозь слёзы поведала батюшке о двоих не рождённых ею. О двоих, которых знахарка в утробе её вытравила. Скинув их, она долго мучилась, молилась, но никому не сказывала. Не хотела она рожать детей, зачатых без любви, а так просто, по случайности. Да и не ведала, от Егорки ль они.

- Тяжкий это грех, Марья. Пожалуй, самый тяжёлый из всех твоих прегрешений. Сейчас пойдём с тобой в храм, и я совершу над тобой таинство исповеди и допущу к причастию. Далеко ли живёшь, Марьюшка?

- Далече, батюшка, далече: боле пяти километров будя. Да вона, ноги-та, как колодины.

- Не греши больше напоминанием о смерти скорой твоей, это не наше мирское дело. Возьми свою волюшку в кулак, а он у тебя сильный. Перестань предаваться чревоугодию, соблюдай посты, которые не только угодны христианскому укладу, но и чистят нас от излишеств всяческих. Не щади себя, берись за любую работу. Вначале в тягость будет, а потом сама потянешься. Молись, трудись, не предавайся унынию. Господь послал тебе испытание, а он не посылает свыше того, с чем человек не сможет справиться. Так что не ропщи.

Марья кинулась в ноги батюшке, слёзы текли по её одрябшему, но ещё не старому лицу. Стоя на коленях, глядя на священника, она стала молиться на него, как на икону.

- Господь с тобой, Марья, встань.

Он помог ей подняться и повёл в храм.

Марью после исповеди батюшка причастил. Домой она шла, как обновлённая. Ещё милее и красивее ей казались раскинутые поля, ромашковые и колокольчиковые луга. Ещё мягче показалась шёлковая трава, ласкающая её усталые ноги. Уже вечеряло, когда она ступила на крыльцо. В сенях она столкнулась с мужем, который, зыркнув на неё, как всегда, злым и безразличным взглядом, бросил, как подаяние ей, пару своих безликих, будто всегда наготове для неё, уничтожающих слов:

- Няк, вернулась? И туды доковыляла и обратна? Ну таперича, точно хана, можа уже доски страгать. Аль возвернулась, штоб ашше поканючить, да утробу отрашшивать?

- Ня радуйся и ня злобись, Егорушка. Ня к тебе я возвернулась, а к Господу. А ты живи, как знашь. Нетути в мяня до тябя никакого дела, да и бабского интереса тожа нетути. Так что живи на своей половине, милок, а мяне и тута с детями хорошо. Покедова, Егорушка.

Не проклинала больше Марья свою бабскую долю, а радовалась каждому прожитому дню, посланному ей Господом.

Vote up!

6

Vote down!

Голосование доступно авторизованным пользователям

Комментарии


Очень душевно! Спасибо Вам!!!

Спасибо, Людмила! Я рада, что понравилась исповедь простой деревенской чистой души. Анна

ХОРОШАЯ ДУША!!! АННА!!! Удачи вам во всем!!!

Спасибо, Людмила! Деревня это часть моей жизни самой чистой. Анна

Давно не читал деревенскую прозу, настоящую. Отлично!

Очень рада Камилл, что понравилась моя деревенская проза. Спасибо Вам за отзыв. Анна

Молодец, Анна. Продолжайте в этом же духе творить и писать.

Молодец, Анна. Продолжайте в этом же духе творить и писать.

Спасибо, Владимир!В эом же духе пишу роман. Анна
наверх