Счастье Пржевальского

Критика/Публицистика Опубликовано 21.03.2018 - 17:48 Автор: ЕРМАКОВ ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ

Счастье Пржевальского

«Простор в пустыне – вот о чем я день и ночь мечтаю»[1].

Из письма Пржевальского.

Лао-цзы, ты не прав

С годами все понятнее сентенция Лао Цзы из книги Чжуан Чжоу. В ответ на вопрос о странствии он заявляет что-то вроде этого: ах, оставь эту затею, мой друг, Поднебесная всюду одинакова.

фото: Шляпа на обочине дороги в Отрадное

Но мечтания юности не исчезают совсем, тлеют углями, внезапно вспыхивая в снах или наяву при встрече с давней книгой, какой-нибудь фотографией или песней. И с Лао Цзы начинаешь спорить. Даже одна область, один город, такой небольшой, как Смоленск, разнообразны. Например, есть унылая и длинная улица Шевченко, не вызывающая никаких ассоциаций, и есть улочки старого города, Красный и Зеленый ручьи возле собора и крепостной стены или улица Пржевальского, сама по себе живописная, но еще и звучащая бодро и призывно, как походная труба. То же и смоленская земля. На севере озерный край, в центре холмистый, к востоку равнинный. Ну, если древний китайский мудрец имел в виду участь человека в Поднебесной, то, наверное, он был прав. Хотя это мудрое умозаключение не помешало ему отбыть куда-то в иные пределы, «на Запад», верхом на быке, отдав на прощание начальнику заставы рукопись всемирно известного трактата «Дао дэ цзин».

Страстным заочным спорщиком с древним автором упомянутого речения можно считать Пржевальского. Он родился как будто именно для того, чтобы опровергнуть суждение Лао Цзы. Точнее, суждение, вкладываемое в уста Лао Цзы другим древнекитайским философом Чжуан Чжоу. В книге последнего можно найти и другие замечания о странствиях.

Первая глава «Чжуанцзы» называется «Странствия в беспредельном», там высмеиваются Цикада и Горлица, недоумевающие, зачем Феникс так высоко взлетает и отправляется в неведомые дали, если достаточно перелететь на соседнее поле и поклевать зерен, чтобы быть сытым. Для вполне реальных Цикады и Горлицы этого хватит. А вот мифическому Фениксу – нет.

«В гневе он взмывает к небесам, распростертые крылья его – точно нависшие тучи. Феникс делает круг над водой и перелетает на Южный океан. …Обопрется о вихрь и взлетает на девяносто тысяч ли. Улетев, шесть лун отдыхает»[2].

Путешественнику Пржевальскому, конечно, странствия давались не так легко. Но в этой цитате заключен словно бы символический дух всей его жизни, поражавшей современных ему «цикад» и «горлиц». По прошествии более чем сотни лет это удивление испытывает любой человек, обратившийся к жизни и судьбе путешественника. Это чувство будет еще сильнее, если любопытствующий предпринимал хотя бы двухдневные походы и знает, как, оказывается, много вещей, съестного надо уложить в рюкзак, тем более, когда на дворе не беспечная летняя пора, а ранняя весна или осень. А зима? В двухнедельный зимний лесной поход надо тащить на себе целый воз. Попробуйте спланировать двухнедельный поход по январским лесам. Попытайтесь осуществить свой план. А потом представьте, что маршрут пройдет по неизведанным чужедальним краям и растянется на тысячи верст и два-три года. Самому амбициозному участнику вашего двухнедельного похода придется признать, что это была только детская забава, легкая разминка, проверка прочности лыж. Да еще в таких комфортных условиях – в лесах, где можно укрыться под каждой елкой, нашел приличный выворотень, нарубил сушняка, развел костер и полеживай на лапнике, кемарь, подставляй бока теплу, повторяя вслед за казаками Пржевальского старую присказку: с одного бока петровки, а с другого – рождество (Петров пост приходился на июнь). И можно обойтись без ружья, вряд ли ночью нападут буйные дунгане, да и днем не придется выслеживать зверя и дичь для музейной коллекции, все звери и птицы уже переписаны, изучены.

Маршруты Николая Михайловича Пржевальского поражают воображение.

1600 километров маршрутной съемки он уже сделал в самом начале своего пути, в Уссурийском крае, добившись не без труда  - при первой подаче рапорта с просьбой о службе на Амуре странного прапорщика посадили на трое суток под арест -  перевода в Восточную Сибирь из Варшавы, где он преподавал в юнкерском училище историю и географию. Но результатом этой двухлетней экспедиции, проведенной, в сущности, в одиночку были и коллекции растений, птиц, весьма смелая статья о положении казаков, влачивших жалкое существование после переселения из родных мест на Дальний восток, а также книга «Путешествие в Уссурийском крае». Статьей поперхнулось сибирское чиновничество, тут же было состряпано опровержение, более похожее на ушат помоев. Молодой путешественник потребовал опубликовать свои возражения, но «Известия Сибирского отделения Географического общества», напечатавшие клеветническую статейку, обращение Пржевальского проигнорировали. Офицер все-таки сумел опубликовать свое протестное письмо уже в Петербурге. И это достойно удивления. И напор честного молодого офицера, и факт публикации, и то, что за этим не последовало никаких «оргвыводов». Напротив, новоявленный путешественник и печальник о сирых мира сего получил Серебряную медаль Русского географического общества.

Это был первый проблеск «счастья», о котором Пржевальский не уставал повторять в своих книгах.

Так началось «счастье Пржевальского».

Русский номад

В самом деле, удача сопутствовала ему. Даже в картах, то есть в игральных. На Дальнем востоке, в Николаевске-на-Амуре, на зимней квартире, он обыгрывал офицеров и купцов в карты, срывая немалые куши, так что сумел даже собрать приличную сумму на будущее путешествие, а именно 12 тысяч рублей. Тамошние игроки прозвали его «золотым фазаном»[3].

Не успев вернуться в столицу, Пржевальский приступает к осуществлению главной мечты: путешествию в беспредельное, - так можно назвать Центрально-азиатское плоскогорье: Тибет, Монголию, китайские территории с истоками Желтой и Голубой рек.

«В редких случаях, в особенности в наше время, доводится путешественнику стоять у порога столь обширной неведомой площади…», - писал Пржевальский об этих пространствах. Ему редкий случай и выпал.

Буквально горстка русских: Пржевальский, Пыльцов и два казака с небольшим караваном из верблюдов двинулась из Кяхты в Монголию и пересекла самую беспощадную пустыню Гоби. Пржевальский сетует на подавляющее однообразие пустыни: «то неоглядные равнины, отливающие (зимою) желтоватым цветом иссохшей прошлогодней травы, то черноватые изборожденные гряды скал, то пологие холмы, на вершине которых иногда рисуется силуэт быстроногого дзерена»[4]. Поминает мертвую тишину. Но именно пустыня в широком смысле и покорила его навсегда. «Во все стороны раскрывается далекий, необъятный горизонт, смотришь вдаль и не насмотришься вдоволь…»[5] Пржевальский отныне будет стремиться в эту тишину и простор. Ему тесен будет не только Петербург, но и русский лес. Пржевальского можно с полным правом назвать пустынником. Тридцатиградусные морозы, бури, а летом зной и жажда, миражи, смерть рядом, - эти нечеловеческие условия оказались впору русскому офицеру. Да и спутники ему попались недюжинные.

Отдохнув в Пекине, о котором Пржевальский оставляет уничижительные отклики, экспедиция уходит в таинственный край Ордос, опустошенный восставшими незадолго до прибытия путешественников дунганами. Пустые селения, обглоданные скелеты, соленая и мутная вода в полузасыпанных колодцах, и хорошо, если туда не был сброшен труп. «У меня до сих пор мутит на сердце, когда я вспомню, как однажды, напившись чаю из подобного колодца, мы стали поить верблюдов и, вычерпав воду, увидели на дне гнилой труп человека»[6].

Ландшафты скорее сновидческие, чем реальные.

Но вот появляется город-крепость, где правит князь, погруженный в опиумные видения: раньше он еще ездил с отчетами в Пекин, но после восстания дунган полностью «ушел в себя». После песков и камней, скудной пищи путешественники не могут насмотреться на парк с прудами, и каждый день получают из княжеского сада «целые короба арбузов, яблок и груш» и китайские обеды. Княжеские сыновья с жадностью внимают рассказам путешественников. Князь после беседы с русскими дозволяет им охотиться в окрестных горах. А одному казаку не до этого. Пржевальский сообщает о его недуге так: «причиной его болезни была, главным образом, тоска по родине». А Пржевальский с упоением предается своей страсти – охоте. В горах он скрадывает куку-яманов, горных баранов.  Вот одно из этих охотничьих утр: «На востоке узкой лентой блестела Хуан-хэ, и, словно алмазы, сверкали многочисленные озера, рассыпанные возле города Нин-ся. К западу широкой полосой уходили из глаз сыпучие пески пустыни, на желтом фоне которых, подобно островам, пестрели зеленеющие оазисы глинистой почвы. Вокруг нас царила полная тишина, изредка нарушаемая голосом оленя, зовущего свою самку.

…Затем мы начинали подкрадываться к замеченному зверю»[7].

Вообще любого взявшегося писать о Пржевальском подстерегает это искушение цитировать его книги. У путешественника был талант рассказывать чисто, ясно, сдержанно и при этом живо и красочно. Дар этот открылся сразу в его первой книге «Путешествие в Уссурийском крае, 1867 -1869 годы». Перо исследователя дает почувствовать читателю атмосферу местности, делает читателя соучастником происходящего, по-толстовски заражает и учит видеть. Ведь сам путешественник был наделен не только сверхчеловеческой выносливостью, но и упорством исследователя и острым умом ученого. Его книги – своеобразные энциклопедии времени и пространства от Амура до Тибета. Пржевальский умеет несколькими штрихами набросать портрет чужеземца, показать его характер. Многие страницы, посвященные дальневосточным аборигенам, это этнографически шедевры. Да и центральноазиатские портреты запоминаются.  Пейзажи точны и зримы. И особенно ему удавались описания птиц и зверей. В этих описаниях и сказывается опыт охотника. Правда, охотничьи страницы книг Пржевальского в наше время могут вызывать и неприятие. Того же тибетского трусоватого медведя, не преследуемого человеком и потому не очень осторожного, Пржевальский стрелял без всякой меры. Однажды были добыты шестьдесят зверей, и только половина шкур пошла в коллекцию. Вместе с медведями под пули попадали и медвежата. И фраза «Тем не менее при обилии медведей в Тибете их можно настрелять вдоволь» коробит. Равно как и рассказ об удачной охоте на орлана-белохвоста, поплатившегося жизнью «за право считаться царем между птицами и привлекать на себя особенное внимание охотника», еще хуже был выстрел по журавлихе, за которым последовало подробное описание журавля, долго летавшего вокруг и два дня поднимавшего вблизи того места крик. «Что будет делать он далее? Куда улетит? Найдет ли себе другую подругу?» - меланхолично вопрошает охотник. А точнее ученый. Для научных целей в основном и происходили эти охоты. И это, конечно, хорошее объяснение. Путешественник и сам замечает, что «излишняя бойня, ради одной охотничьей потехи, не дозволялась». Ведь временами ему и спутникам мерещилось, глядя на табуны антилоп, стада баранов, яков, что они «попали в первобытный рай, где человек и животные еще не знали зла и греха».

И все же страсть порой явно брала верх над разумом.

фото: В доме-музее Пржевальского

Таков был Пржевальский, без охоты просто не мысливший своей жизни. Его отдых после многотрудных путешествий в смоленских имениях как раз и заключался в охоте. И прибывающих на отдых друзей он едва ли не в тот же день уводил в болота и на лесные дороги.

Первое путешествие в Центральной Азии закончилось благополучно, хотя смерть точно бывала рядом: проводник сбился с пути, воды осталось несколько глотков, издох верный спутник пес Фауст от жары, и если бы проводник снова ошибся, участь всех людей и животных была бы решена неумолимой пустыней достаточно быстро. В другой раз в ущелье экспедицию поджидала банда дунган, но, увидев, что русские продолжают идти на них, разбойники дрогнули и предпочли убраться восвояси. Лагерь путешественников частенько напоминал крепость в осаде, тюки укладывались вроде валов, на дежурстве был вооруженный казак, все спали с оружием. Аборигены считали Пржевальского колдуном, а его людей заговоренными. Но больше всего опасались хороших скорострельных ружей русских. Гибелью грозили и зимние пустыни Тибета, где не было никакого другого топлива, кроме аргала – сухого помета яков. По ночам переутомленные путники даже не могли заснуть от усталости. В Алашаньских горах экспедицию едва не погубило наводнение: бурый поток грязи, валунов с грохотом катился по ущелью, на дне которого был разбит лагерь. На глазах путешественников целый лес исчез в одночасье, срезанный, как бритвой. Но ученый более думал о коллекции, собранной в многотрудном пути, а не о своем спасении. Пржевальский пишет, что на него напал какой-то столбняк. Лицом к лицу он оказался со страшным несчастьем.

«Но счастье и теперь выручило нас». Под обрывом образовался затор, что-то вроде дикой дамбы из стволов, песка и камней, и это спасло лагерь.

За первым путешествием в Центральную Азию последовали еще три великих похода. И снова пустыни, горы, долгие переходы, песчаные и снежные бури, внезапные остановки в цветущих долинках с лесами и чистой водой, враждебность аборигенов, охота, стычки с лихими людьми, однажды переросшие в настоящее сражение, когда на лагерь, ощетинившийся ружьями четырнадцати русских, устремилась ватага в триста всадников с пиками и ружьями, к счастью, под их предводителем была подбита лошадь, и атака захлебнулась; впрочем, спешившиеся всадники открыли огонь по лагерю на ровной площадке, и тогда Пржевальский повел казаков в наступление и отбросил за увал врага, а потом и оттуда прогнал тангутов. Тангуты потеряли более тридцати человек. Русские – ни одного. Счастье сопутствовало им.

«Против нас постоянно были то безводная пустыня с ее невыносимыми жарами, то гигантские горы, то морозы и бури, то, наконец, вражда людская. Мы удачно побороли все это. Нам не давали проводников – мы шли без них, наугад, разъездами отыскивая путь, и почти не сделали шага лишнего благодаря удивительному счастью. Последнее было нашим постоянным спутником…»[8]

фото: Спутники Пржевальского: Ф. Л. Эклон, П. П. Телешов, переводчик А. Б. Юсупов

По счастью, спадала река, и ее можно было перейти вброд, по счастью смертельно раненная антилопа ударяла урядника Телешова так, что нога его застревала между острых рогов, - если бы удар пришелся чуть выше, в живот, смертельно раненным оказался бы сам охотник. По счастью, поручик Роборовский, несомый быстрой рекой, сумел выгрести ближе к берегу и с помощью казака выбраться. По счастью,  казак Егоров, плутавший после охоты в ущельях и по горным отрогам до измождения шесть суток, полуголый, с воспаленными глазами и почерневшим лицом вышел на склон в тот самый час, когда мимо проходил караван его спутников, оставивших уже безуспешные поиски и двинувшихся дальше в самом сумрачном настроении. По счастью, его заметил зоркий казак Иринчинов. И уже через полчаса Егорову подносили водки «для возбуждения сил».

И подобным случаям несть числа. За время всех экспедиций, длившихся по два-три года в диких суровых краях, Пржевальский не потерял ни одного человека. И наиболее чувствительной травмой у членов экспедиции были выбитые колышком для привязывания верблюда передние зубы.

Ну, а успехи экспедиций известны: это Центральная Азия, ставшая доступной всему любознательному человечеству. Недаром у путешественника так много иностранных медалей и почетных званий. Например, только что учрежденной Берлинским географическим обществом медали Гумбольдта – большой золотой - первым был удостоен русский путешественник Пржевальский.

фото: Книги Пржевальского

Читающая публика получила истинные шедевры странничества: пять книг, распахивающих даль от Амура до подступов к Лхасе. Все книги издавались в царской и советской России и стали раритетами. Сейчас, конечно, необходимо переиздание Пржевальского, так сказать, пятикнижие путешественника.

Эту реминисценцию можно подкрепить следующим соображением. Пржевальский, с первого азиатского путешествия мечтавший попасть в закрытую для иностранцев Лхасу, так и не сумел этого сделать, словно Моисей, остановленный судьбой у порога своей мечты.

Лхаса, город мечты

Уже в первом путешествии по Центральной Азии четверка русских дошла до верховьев Голубой реки (Янцзы) и до Лхасы оставалось всего 27 дней пути. Впрочем, эти слова – «всего 27 дней пути» - принадлежат самому Пржевальскому, а не автору этого очерка. «Всего 27 дней пути» - это голые камни посреди разреженного воздуха, продуваемые зимней стужей. На предыдущих верстах этот путь был отмечен скелетами вьючных животных. Незадолго до экспедиции из Лхасы вышел караван из тысячи верблюдов и яков и трехсот человек. Все животные погибли. Нашли свою кончину и пятьдесят человек. Но нет сомнения, что, ведомые счастьем Пржевальского, русские прошли бы эти восемьсот верст, отделявшие их от священного города, несмотря на изношенную одежду. Но денег оставалось всего десять рублей. А из Лхасы ведь еще пришлось бы возвращаться.

Второе путешествие Пржевальский начинает с целью снова выйти в Тибет, Лхасу и на реку Брамапутру. Но этому помешала пустынная болезнь – зуд тела, буквально одолевшая путешественника, так что он не мог даже ехать верхом, из подручных средств ему смастерили повозку. От огорчения путешественник плачет. В довершение всего через некоторое время приходит известие о смерти матери в далеком смоленском Отрадном.

И все-таки книгу об этом путешествии Пржевальский заканчивает так: «Оглянувшись назад, нельзя не сознаться, что счастье вновь послужило мне удивительно.

С большим вероятием можно сказать, что ни годом раньше, ни годом позже исследование Лоб-нора не удалось бы[9]».

Лоб-нор, таинственное озеро, известное лишь по древним китайским картам, было поймано Пржевальским. Дело в том, что это кочующее озеро. И найдено оно было совсем не там, где его обозначили древние картографы. Лоб-нор, озеро, изобилующее рыбой, весной и летом оглашаемое птичьими криками, можно сравнить с рыбой или птицей, попавшейся в силки пытливому охотнику. Жизнь местных рыбаков на его берегах была тяжелой, но, на удивление, продолжительной. Путешественнику встречалось много семидесяти- и девяностолетних бодрых стариков. В четвертое путешествие у пришельцев с местными завязались дружеские отношения. С симпатией пишет Пржевальский о лобнорском правителе Кунчикан-беке, называя его отцом родным для подопечных. Особенно по душе путешественнику его нелюбовь к городам. Еще бы, ведь и сам Пржевальский сравнивал город с тюрьмой, томился и тосковал в гостиных и на людных улицах.

 

Лишь только один город его влек – Лхаса. И третье, и четвертое, и пятое путешествие Пржевальский начинал в твердой уверенности достичь этого заповедного города.

Во время третьего путешествия экспедиция, можно сказать, подступила вплотную к этой заветной мечте: двести пятьдесят верст оставалось до Лхасы. Начались переговоры с посланниками далай-ламы. Владыка запрещал русским дальнейшее продвижение к Лхасе. Тибетцы чурались русских, торговать им было запрещено. Но, дожидаясь нового решения далай-ламы, Пржевальский наблюдает жизнь этого народа и составляет довольно подробные сведения. После более чем двухнедельного ожидания ответ был поучен. Ответ тот же. Пржевальский вступил в дискуссию с важным сановником, прибывшим из Лхасы, пытаясь доказать абсурдность опасений далай-ламы и всего народа, русские не хотят ничего худого для тибетцев, и хотя они иной веры, бог един, и божьих странников всюду следует привечать. Замечание монотеиста, явившегося откуда-то с севера, конечно, не могло произвести на тибетского буддиста никакого впечатления. Бога вообще нет, мог бы ответить этот сановник в собольей шубе по имени Чжигмед-Чойчжор. Возможно, продолжил бы он, есть демоны и некие сущности, но поклоняться им – значит впустую тратить время.

Поняв, что и он впустую тратит время и красноречие, Пржевальский попросил выдать ему письменный отказ. На следующий день на восходе солнца, озарившего юрту и палатку русских у горы Бумза, столовидной формы, тощие травы, камни, снег, верблюдов, двух собак, посланцы принесли бумагу. В ней было сказано: «Но те, которые сыздавна не имели права приходить, по единогласному давнишнему решению князей, вельмож и народа, не принимаются…» Генерал Пржевальский поименован в бумаге так: «амбань Николай Шибалисики»[10].

Русским оставалось лишь провожать взглядами снежных грифов, беспрепятственно реявших над ледниками и вершинами – в сторону Лхасы.

фото: Буддийский текст

Есть от чего впасть в уныние. И посетовать на оставившее тебя счастье. И Пржевальский как будто поддается этому настроению: «Необычайно скучными показались нам, в особенности первые, дни нашего обратного движения в Цайдам. Помимо недостижения Лхасы как главной причины, вызывавшей общее уныние, невесело было подумать и о будущем». Наступала суровая зима Северного Тибета. Трудно и вообразить чувства путешественников, если даже читатель испытывает у этой горы Бумза разочарование. Жаль! Упрямство далай-ламы и его советников лишило нас живейшего свидетельства о сердце Тибета – Лхасе. Ведь все равно туда проникли и писатели, и фотографы, и туристы, и киношники. Заповедная твердыня открыта. Но так показать ее, как это умел делать Пржевальский, никто не сможет.

От Лхасы, конечно, не убудет…

 Но и маршруты Пржевальского от этого не утратили своего значения. И эта неудача вовсе не венчает даже одно третье путешествие, не говоря уж обо всех экспедициях. Неудача лишь резче оттеняет все свершения этой судьбы.

Через какое-то время Пржевальский уже поддался своей обычной ненасытной любознательности. Он снова исследователь с острым взглядом, страстный охотник, неутомимый путник и – бытийствующий поэт: «Мы отправились перед вечером вчетвером… верхами версты за четыре от своего стойбища, взяли с собой войлоки и одеяла для ночевки, чайник для варки чая и кусок баранины на жаркое – словом, снарядились с известным комфортом. Перед закатом солнца добрались до места охоты… Невольно припомнились мне теперь наши весенние вечера, в которые, бывало, на родине, я слушал пенье птиц, стоя на тяге вальдшнепов в лесу. И мысль моя далеко унеслась по пространству и времени… Луна поднялась на востоке горизонта; вечерняя заря догорала на западе, и мы, не дождавшись фазанов…, спустились к своему бивуаку. Здесь горел огонь, казак сварил чай и зажарил на вертеле баранину».

Читая эти строки, хочется жить. От книг Пржевальского веет здоровьем. Неудачи делают этот дух убедительней и крепче.

И заканчивается повествование о третьем путешествии и недостижении Лхасы обычным уже для этого человека утверждением счастья: «День и ночь неминуемо будут ему грезиться картины счастливого прошлого и манить: променять вновь удобства и покой цивилизованной обстановки на трудовую, по временам неприветливую, но зато свободную и славную странническую жизнь…»[11]

Три года спустя – Пржевальский снова в седле - в пути от Кяхты на истоки Желтой реки. Знаменитый на весь мир полковник с пожизненной пенсией в 1200 рублей, не однажды похороненный журналистами, осыпанный наградами, всеми любимый и узнаваемый на питерских и московских улицах, завидный жених и уездных и столичных девиц, вновь ускользал от всех. Путешественник мог бы повторить вслед за другим упорным пустынником и бодрым пешеходом Григорием Сковородой: «Мир ловил меня, но не поймал». Впрочем, уместнее эту присказку было бы произнести в начале последней, пятой экспедиции. Сковорода просил начертать эти слова на его могиле. А именно пятая экспедиция и свела в могилу Николая Михайловича Пржевальского. Он неосторожно напился сырой воды на охоте, схватил тиф и быстро сгорел.

…Но ведь в самом деле фениксом возрождается в своих книгах. Пять книг – в них достаточно простора для нескончаемых странствий. С каждым новым читателем генерал Шибалисики, тут сановники далай-ламы верно угадали его будущее звание, снова будто впервые начинает свой путь, вспоминая самый первый день своих странствий: «Таким незабвенным днем для меня было 26 мая 1867 года, когда получив служебную командировку в Уссурийский край и наскоро запасшись всем необходимым для предстоящего путешествия, я выехал из Иркутска по дороге, ведущей к озеру Байкал…»[12]

 


[1] Е. П. Гавриленкова. До свидания, Слобода!; Смоленск, 2007

[2] «Чжуанцзы», Петербург 21 век, 1994, перевод Л. Д. Позднеевой

[3] Н. Пржевальский. Его жизнь и путешествия. Библиографический очерк, М. А. Энгельгардт, в кн.  Путешествия в Центральной Азии, М., 2010, Эксмо

[4] Николай Пржевальский. Путешествия в Центральной Азии, М., 2010, Эксмо

[5] Там же

[6] Там же.

[7] Там же

[8] Там же

[9] Там же

[10] В. М. Гавриленков. Русский путешественник Н. М. Пржевальский, М., Московский рабочий, 1989

[11] Николай Пржевальский. Путешествия в Центральной Азии, М., 2010, Эксмо

[12] Там же

Vote up!

1

Vote down!

Голосование доступно авторизованным пользователям

наверх