МИР «ЗЕМЛИ» И «ЖЕЛЕЗА» В ТВОРЧЕСТВЕ КЛЮЕВА И ЕСЕНИНА

Критика/Публицистика Опубликовано 03.03.2017 - 12:50 Автор: Валерий ДОМАНСКИЙ
На фото: поэты - Сергей Есенин (слева) и Николай Клюев Фото - 1916 год

К 100-летию русской революции

 

МИР «ЗЕМЛИ» И «ЖЕЛЕЗА» в ТВОРЧЕСТВЕ КЛЮЕВА

и ЕСЕНИНА

 

В годы Первой мировой войны, годы подъема национального самосознания, в русском обществе появилась особая потребность в самобытной русской художественной культуре. Особое значение придавалось романтизации крестьянской России, русской деревни с ее традиционным бытом, обычаями, нравами, природой. В творчестве новокрестьянских поэтов русская земледельческая культура рассматривалась как поддонная Россия, Россия-Китеж, которая хранит в себе подлинные сокровища народной души, народного бытия, нетленной русской красоты.

Без особых колебаний новокрестьянские поэты приняли революцию. Н.А. Клюев и С.А. Есенин верили, что она призвана  установить крестьянский, мужицкий рай на земле.  Это очень хорошо уловил Л.Д. Троцкий, который в книге «Литература и революция», рассуждая о творчестве Клюева писал, что для него русская революция  «это ярмарка или пышная свадьба, куда собираются с разных мест, опьяняются брагой и песней, объятиями и пляской, а затем возвращаются ко двору: своя земля под ногами и свое солнце над головой»1.

«И он, – продолжал Троцкий, – обещает через революцию рай, но рай этот только увеличенное и приукрашенное мужицкое царство; пшеничный, медвяный рай: птица певчая на узорчатом крыльце и солнце, светящееся в яшмах и алмазах»2.

 У Есенина отношение к революции было более сложным. Вначале он, ощутив невиданную раскрепощенность и зашкаливающую свободу, в своих «маленьких поэмах», «хулиганствует» и богохульствует, хотя совсем недавно создавал стихи религиозного содержания, такие как «Калики», «Пойду в скуфье смиренным иноком…», «Шёл Господь пытать людей в любви…», «Не ветры осыпают пущи…» и др.

В своем неистовстве поэт крушит до основания старый мир, предает анафеме русские святыни, издевается над  родной верой и даже Христом:

Проклинаю тебя я, Радонеж,

Твои пятки и все следы!

              <...>

Ныне ж бури воловьим голосом

Я кричу, сняв с Христа штаны:

Мойте руки свои и волосы

Из лоханки второй луны3

 

Одновременно Есенин творит свой собственный миф о новой, иной  России – Инонии, где будет новая вера, новый Бог, новый Назарет, а главное – наступит радостная жизнь:

В синих отражаюсь затонах

Далеких моих озер,

Вижу тебя, Инония,

С золотыми шапками гор [II, с. 67].

 

В поэме появляется «Пророк» нового «коровьего бога», который  мечтает на обломках старого мира построить мир всеобщего благоденствия и счастья. О.Е. Воронова связывает содержание этой поэмы «Инония» с формированием мессианских устремлений поэта, «идеей Третьего Завета, Третьего Царства Духа, составляющей основу эсхатологических и хилиастических чаяний духовных христиан»4. Но увлечение Есенина этими идеями было недолговременным. Уже через год и в письмах поэта, и в его творчестве ощущаются разительные перемены в мироощущении: вместо радужных надежд – скорбные песни, звучание  «трагических мелодий заупокойной литургии»5.

В экспрессионистской поэме «Кобыльи корабли», в которой, кажется, поэт душу выворачивает наизнанку, апокалиптические мотивы перекликаются с языческими представлениями о конце света и победе хаоса и мрака над светом:

Слышите ль? Слышите звонкий стук?

Это грабли зари по пущам.

Веслами отрубленных рук

Вы гребётесь в страну грядущего [II, с. 77].

 

«Кобыльи корабли» – это одно из самых безысходных есенинских произведений. Звериные, биологические начала в человеке, сдерживаемые моралью и культурой, выплеснулись наружу, привели к братоубийственной войне, попиранию всех законов нравственности и человечности. В этом перевернутом мире человек и зверь поменялись местами. Зверье, «братья меньшие» стали для лирического героя поэмы единственными живыми существами, которых он еще способен любить и защищать. Люди для него уже остались за пределами разумного существования:

Звери, звери, приидите ко мне

В чашки рук моих злобу выплакать!

Не пора ль перестать луне

В небесах облака лакать?

                 <...>

Никуда не пойду с людьми,

Лучше вместе издохнуть с вами,
Чем с любимой поднять земли

В сумасшедшего ближнего камень [II, с. 79].

.

Нужно заметить, что тема всемирного апокалипсиса, торжества Антихриста, «Зверя из бездны» в постреволюционные годы становится сквозной темой   в русской литературе и  культуре (Д. Мережковский, Н. Бердяев, П. Флоренский, Е. Чириков). Но у Есенина она имеет свою особую окраску, как на идейном, так и на образно-архетипическом уровнях. На идейном уровне – революция и последовавшая за ней гражданская война  нарушили природные циклы жизни и привели к гибели тысячелетней крестьянской цивилизации, в основе которой единство жизни человека, растений и животных. Есенин переосмысляет традиционные архетипические образы: смиренные тучи превращаются в свору шакалов, «изглодавших» небесную твердь; плодотворящие чрева (в поэме «рваные животы кобыл») олицетворяют смерть и смрад жизни. Обетованным раем, «страной грядущего» становится страна мертвых, куда вместо весел гребут кистями «отрубленных рук».

Поэма Есенина «Сорокоуст», написанная в 1920 г. развивает и уточняет авторскую мироконцепцию поэмы «Кобыльи корабли», о чем уже свидетельствуют ее первые строки:

Трубит, трубит погибельный рог!

Как же быть, как же быть теперь нам…[II, с. 81].

 

Ассоциативно «погибельный рог» в поэме восходит к  трубам семи ангелов из «Откровения святого Иоанна Богослова (Апокалипсис)», а более конкретно к трубе Первого Ангела, возвещающего гибель растительного мира:

«Первый Ангел вострубил, и сделались град и огонь, смешанные с кровью, и пали на землю; и третья часть дерев сгорела, и вся трава зеленая сгорела» [Откровение Иоанна. Гл. 8, ст. 7].

Ощущение катастрофы усиливается в последующих строках. Весь крестьянский мир в ожидании беды, хотя и не предполагает своей трагической участи. Страшным предсказанием звучат слова автора:

Никуда вам не скрыться от гибели,

Никуда не уйти от врага.

Вот он, вот он с железным брюхом,

Тянет к глоткам равнин пятерню [II, 79].

 

Тема Апокалипсиса задает масштабы мирового пространства. По мере развития лирического сюжета поэмы действие конкретизируется и переносится в мир земледельческий, природный. Поэт изобретает два ключевых образа – «железного коня» и «красногривого жеребенка», – символизирующих конфликт «мира живого», природного и «мира железа»; города и деревни; электрического, механистического мира и мира одухотворенной тысячелетней крестьянской культуры. Образы поэмы контрастируют со  стихотворением Владимира Кириллова «Железный Мессия», в котором «мир железа», железные машины приходят в мир, чтобы занять место Мессии, Спасителя:

   Вот он – спаситель, земли властелин,

   Владыка сил титанических,

   В шуме приводов, в блеске машин,

   В сиянии солнц электрических.

 

   Думали – явится в солнечных ризах,

   В ореоле божественных тайн,

   А он пришел к нам в дымах сизых

   С фабрик, заводов, окраин6.

 

Еще раньше пролеткультовцев мир техники, машин, электричества противопоставлял живой природе В.В. Маяковский, называя ее «неусовершенствованной вещью»7. Но именно пролеткультовцы стали мифологизировать, воспевать мир машин, лишая природный мир ореола романтики, принижая до обыденных вещей. 

В есенинской поэме все иначе: мир природный, древесный обречен на гибель перед безжалостным миром железа, бездушной машинной цивилизацией. Тонконогого жеребенка, тысячелетиями олицетворяющего красоту и гармонию земледельческого мира, навсегда оставляет в далеком прошлом «железный конь»:

Милый, милый, смешной дуралей,

Ну куда он, куда он гонится?

Неужель он не знает, что живых коней

Победила стальная конница? [II, с. 83].

 

Это «отчаяние побежденной деревни» услышали в «Сорокоусте» его современники. Именно это отмечал в поэме Есенина И.Г. Эренбург, который писал в журнале»Новая русская книга»: «Тщетно бедный дуралей жеребенок хочет обогнать паровоз. Последняя схватка и ясен конец. Об этой неравной борьбе и говорит Есенин, говорит, крепко ругаясь, горько плача, ибо он не зритель»8.

С есенинского «Сорокоуста», по существу, начинается одна из основных тем в литературе XX века, породившая целую библиотеку произведений об экологической катастрофе, которую несет миру технический прогресс (В. Белов, С. Залыгин, Ф. Абрамов, В. Распутин, В. Астафьев, Ч. Айтматов, Н. Рубцов и др.). Но, в отличие от А. Вознесенского, который пытался найти разумный компромисс между цивилизацией и культурой (вспомним его знаменитую поэтическую формулу: «Да здравствует Научно-техническая, перерастающая в Духовную) Есенин в своей поэме поет заупокойную песнь и «голубой Руси», и русской деревне с ее тысячелетней земледельческой культурой, и хрупкому миру природы, прежде всего древесному миру, погибающему под пятой «железного коня».

Теперь для поэта этот уходящий мир русской деревни, «избы и поля» будут существовать лишь в мемориальной фазе как память об утраченной идиллии, сказке детства.

Эта тема неприятия «железа», символизирующего приход в мир Антихриста, страшной войны, которая пришла с Запада, еще более развернуто представлена во многих произведениях Н. Клюева. Метафорически ярко она сформулирована в стихотворении «Мирская дума»: 

А железо проклято от века:

Им любовь пригвождена ко древу,

Сожаленью ребра перебиты,

Простоте же в мир врата закрыты9.

 

Этому стихотворению и одноименному сборнику Клюева посвящена статья Р. В. Иванова-Разумника «Земля и железо», появившаяся в газете «Русские ведомости»10. В ней автор статьи  формулирует идеи противопоставления мудрости земли и земледельческой культуры западной цивилизации, городу, тиранящему деревню.

Анализируя «Беседный наигрыш» Клюева, Иванов-Разумник видит суть этого стихотворения «в железном царстве, которое надвигается со сказочного запада на спящую Русь. <...> На Русь деревенскую, лесную, полевую, на землю русскую поднялось войной железо: вот глубина мысли народной. <...> Железо это – та исключительно внешняя цивилизация, через которую Русь должна пройти, но которую она должна обратить в свободу» 11.

Вслед за Клюевым критик полагал, что «конечная победа – за силой любви, за силой духа, а не за силой железа, в чьих бы руках оно ни было»12. Эту мысль Иванов-Разумник разовьет и в своей книге «Творчество и критика»: «На войну он <Клюев> откликнулся почти никем непонятным  ʼʼБеседным наигрышемʻʻ, в котором так удивительно вскрыл стародавнюю народную правду об исконной борьбе ʼʼземлиʻʻ с ʼʼжелезомʻʻ»13.

Ярко и полно тема «земли», крестьянской культуры и «железа» развернута   в клюевской поэме «Деревня» (1926), которая по своей общей картине мира наиболее близка к  есенинскому «Сорокоусту». По своему объему поэма Клюева значительно превосходит    есенинскую. Она имеет трехчастную композицию и отличается  эпическим сюжетом, включающим многие микротемы и подробности из эстетики жизни русской деревни. Основной пафос первой части поэмы – воспевание эстетики быта и красоты духа русской деревни, вписанной в контекст национального бытия. Начинается она с ключевого для клюевской поэтики образа избы. По ходу разворачивания лиро-эпического сюжета он варьируется, приобретает все новые детали. Вместе с тем в нем отчетливо задана система пространственных координат и ориентиров. Изба – космос в миниатюре со своим низом (земляным полом) и верхом («шеломом»), т.е. крышей, где «роятся звезды». Своим иконным Спасом – урожайным Богом, домашним:

У Бога по блину глазища, –

И под лавкой грешника сыщет [663].

 

Обитателей своей избы поэт наделяет чертами богатырства, соединяющими в себе былинные и раблезианские мотивы:

На обраду баба с пузаном –

Не укрыть кафтаном,

Полгода, с телку весом [663].

 

Пространство избы включено в обобщенный сказочно-условный русский пейзаж – «тучи с лесом». Это символ Земли русской, вечного пути, тревоги, движения. Ассоциативно возникают новые пространственные ориентиры: Бухара, Алтай, Волга, Обь, задающие ее географические рамки по аналогии со «Словом о полку Игореве» и включает в себя исторические знаки (Иван Третий, Куликово поле). Так создается образ земли, соединяющий в себе природу, топонимику, время, историю.

Этот обобщенный образ содержит в себе ряд архетипических образов. Он  открывается образом красной девушки (у Клюева «девки») – знаком красоты, молодости, любви и включен в лирический («Ах девки – калина с малиной, /Хороши вы за прялкой с лучиной») и исторический контексты («Вон Полоцкая Ефросинья, / Ярославна – зегзица с Путивля / Евдокию – Донского ладу/ Узнаю по тихому взгляду») [664].

Если в девках автором отмечается их красота, верность, скромность («тихий взгляд»), то в парнях – разбойничья удаль, богатырство. Для этого автором задается контекст знаков-имен: Васька Буслаев, Коловрат:

Ах парни – Буслаевы Васьки,

Жильцы из разбойной сказки,

Васе лететь бы только на Буяны

Добывать золотые кафтаны!

Эво, как схож с Коловратом,

Кучерявый, плечо с накатом [664].

 

Дополняют систему архетипов «Деревни» архетипы матерей и стариков (дедушек). Первые ассоциируются с райской яблоней, Богородицей с «немеркнущим» светом материнской любви, вторые – с «ржаными, ячменными ликами», которые символизируют святость и мудрость стариков:

Ах, матери, — трудницы наши —

В лапбтцах, а яблони краше,

На каждой, как тихий привет,

Почил немерцающий свет!

Ах, деды, — овинов владыки,

Ржаные, ячменные лики,

Глядишь и не знаешь — сыр-бор

Иль лунный в сединах дозор?! [664]

 

Центральная часть поэмы – печальная песнь о трагической судьбе деревни и России в целом. Она начинается со своеобразного причитания-заклинания:

Ты Рассея, Рассея-матка,

Чертовая, заклятая кадка! [664]

 

В тексте появляется образ «черта рогатого», олицетворяющего зло. Исчезает поэтизация, эстетизация деревни, возникают мотивы крови, сжигающего огня, «маеты-змеи», «вьюги скрипучей», «волчьей тоски». Зло торжествует, гибнет духовность и сама душа деревни:

Мы тонули в крови до пуза,

В огонь бросали детей [665].

 

Торжество «железа», бездуховного начала, разрушающего тысячелетнюю крестьянскую культуру, как и в поэме Есенина, обозначено образом «железного коня» – трактора:

На деревню привезен трактор –

Морж в людское жилье.

            <...>

У завалин молчали бабы,

Детвору окутала сонь,

Как в поле межою рябой

Железный двинулся конь [665].

 

Мир древесный, избяной  испытывает ужас перед наступлением этого мира железа:

Утопиться в окуньей гати

Бежали березки в ряд.

За ними с пригорка елки

Разодрали ноженьки в кровь [666].

 

У обоих поэтов первый удар «железного коня» принимает на себя дерево. У Есенина это рябина, у Клюева береза и ель. (Береза – берегиня, символ женского начала, России. Ель – символ печали, горя).

При сопоставлении двух поэм о столкновении мира «земли» и мира «железа»  следует отметить, что художественная мысль у Есенина выражена более концентрично: поэт-псаломщик поет заупокойную песнь уходящей Руси, что уже заявлено самим названием поэмы. Клюев же, создавая свою поэму, словно вяжет кружева, соединяя воедино образы прошлой и настоящей деревни. Благодаря многим подробностям из жизни «избяного космоса», широким лирическим обобщениям, микросюжетам, из которых состоит поэма, создается ощущение эпического размаха изображаемого, его многослойности. Вместе с тем, как и Есенин, Клюев нередко прямо высказывает свое отношение к современным ему событиям в России, русской деревне, хотя и не отказывается от сложной образности:

Ты Рассея, Рассея теща,

Насолила ты лихо во щи,

Намаслила кровушкой кашу –

Насытишь утробу нашу! [667]

 

Финал поэмы неоднозначен. Нарушен в былом уютном мире деревни покой и гармония, из жизни ушла красота и сказка, весь «избяной космос» сузился до размеров «низколобой коробейки»:

У прялки сломало шейку,

Разбранились с бердами льны,

В низколобую коробейку

Улеглись загадки и сны [666].

 

Живое побеждает всякая нечисть: «Домовые, нежити, мавки – / Только сор, заскорузлый прах...» (666). Уходит из жизни дед, олицетворяющий незыблемость прежних жизненных устоев. Только «железный гость» равнодушно продолжает свою разрушительную работу:

А гость, как оса в сетчатке,

Зенков не смежит на миг... [667].

 

И все же автора не покидает надежда на возможное возрождение деревни, России после того, как она достигнет предела в своем дьявольском искушении:

Только будут, будут стократы

На Дону вишневые хаты,

По Сибири лодки из кедра,

Олончане песнями щедры [667].

 

Надежда Клюева основана на вере в животворную душу народа, покровительство заступницы – матери-Богородицы, святой Пирогощи, Матери сырой Земли. Так за символами и знаками, авторским «плетением словес» прочитывается судьба России, ее героико-поэтическое прошлое, трагическое настоящее и предполагаемое будущее. У Есенина этой веры в конце его жизни уже не было, и он все чаще уходил от своей изначальной темы творчества – воспевания голубой Руси – к онтологическим, экзистенциальным проблемам бытия. Клюев же, наоборот, до конца своих дней оставался «певцом олонецкой избы», вписанной в хронотоп отечественной истории и народной культуры и словесности.

В.А. Доманский

 

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Троцкий Л. Д. Литература и революция. Печатается по изданию 1923 года. – М. : Политиздат, 1991. – С. 60.

2 Там же. – С. 61.

3 Есенин С. А. Полн. собр. соч. В 7 т. / Ин-т мировой лит. РАН /Гл. ред. Ю. Л. Прокушев. Т. 2. Стихотворения (Маленькие поэмы) / Подгот. текста и коммент. С.И. Субботина. – М.: 2015. –  С. 63.   Далее этот том цитируется с указанием в квадратных скобках страниц, номер тома указывается римскими цифрами.

4Воронова О.Е. Мировоззренческие аспекты творческой эволюции Есенина и их отражение в «Есенинской энциклопедии»// Есенинская энциклопедия: Концепция. Проблемы. Перспективы. Материалы Международной научной конференции, посвященной 111-летию со дня рождения С.А. Есенина. Москва – Константиново – Рязань, 2007.  – С. 31.

5 Воронова О.Е. Сергей Есенин и русская духовная культура. – Рязань, 2002. – С. 385.

6 Кириллов В. Железный мессия//Поэзия пролеткульта. Антология/ Сост. и вступит. статья М.А. Левченко. СПб.: Свое издательство, 2007. – С. 143..

7 Маяковский В.В. Я сам//Маяковский В.В. Полн. собр. соч. в 13 т. – Т. 1. – М.: Худож. лит., 1955. – С. 11.

8 Новая русская книга. – Берлин. – 1922. – № 1, январь – С. 17–18.

9 Клюев Н.А. Сердце Единорога. Стихотворения и поэмы/ Предисловие Н.Н. Скатова, вступит. ст. А.И. Михайлова; составление, подготовка текста и примечание В.П. Гарнина. – СПб. : РХГИ. – С. 265. Далее цитаты из тома приводятся с указанием тома и страницы в скобках.

10 Русские ведомости.  – М., 1916. – № 79, 6 апреля. – С. 2.  

11 Там же.

12 Там же.

13Иванов-Разумник. Творчество и критика. Статьи критические  (1908–1922). – Петербург: Колос, 1922. – С. 124.

 

 

 

 

 

Vote up!

2

Vote down!

Голосование доступно авторизованным пользователям

Еще на эту тему

наверх