ЛИТЕРАТУРНЫЕ ЗАРИСОВКИ К ПОРТРЕТАМ ПЕТЕРБУРГСКИХ ПОЭТОВ

Критика/Публицистика Опубликовано 23.06.2016 - 12:30 Автор: ВОРОБЬЕВА Людмила

Литературные зарисовки к портретам петербургских поэтов

 

Достаточно многоцветное полотно современной поэзии, благодаря пёстрой художественной палитре слова, нивелирует многие поэтические имена, делая их невидимыми. И лишь отдельным авторам, обладающим яркими личностными качествами, удаётся не затеряться в неимоверном потоке пишущих. Петербург всегда отличался уникальной литературной школой, определённой литературной средой, стремящейся отразить разнообразные творческие процессы. «Классические пустыни Петербурга» – так называл этот город Владимир Набоков, имея в виду не только его архитектурные просторы, но и безграничное влияние на другие культуры. Поэзия – тоже искусство, её нельзя представлять упрощённо, равно как и чрезмерно усложнять. Но что мы сегодня можем требовать или желать от поэзии? Что мы вообще о ней знаем, в частности, о поэтах, созидающих вопреки существующим обстоятельствам нашего непростого времени?! Настоящие стихи способны преображать нас. И каждый автор, чтобы достичь желаемого, прежде всего, ставит перед собой задачу; в поэзии главная задача – «нравственное совершенствование человека», как когда-то правдиво заметил Варлам Шаламов, а далеко не вдохновение, которому приписывают излишнее значение, в чём и заключается большое заблуждение.

Широкий диапазон возможностей современной русской словесности представляют поэты Петербурга: Алексей Ахматов, Борис Краснов, Владимир Скворцов, Дмитрий Дарин, Ирина Моисеева, Нина Савушкина, о которых и пойдёт речь в данных сюжетах. Сложно говорить о них, потому что это авторы достаточно известные, и одновременно просто, потому что все объединены понятной и близкой тематикой: человек, его счастье, свобода и любовь, Родина. В их творчестве прослеживается единый лейтмотив – достижение подлинного искусства, когда возможно поднять обыденность до поэтических высот. Все они устремлены к философскому постижению мира, постижению одинокой человеческой души, поиску себя. Здесь привлекает и интересен момент маргинальности, бытующий в поэтической среде Петербурга, момент, не исключённый и у наших авторов, являющихся признанными мастерами слова. Но наиболее важно другое. Иосиф Бродский обращал внимание на то, что «у каждого крупного поэта есть свой внутренний ландшафт». Отрадно, что таким внутренним ландшафтом в произведениях петербургских поэтов стала русская почва, русская земля, Россия.

Постараемся уяснить основополагающее: для понимания писателя есть только его текст, первооснова литературного исследования, а дальше допускается продолжение прочтения текста внимательным и вдумчивым читателем, дополненное личной фантазией критика, завершающего повествовательную канву. В художественном отношении не все тексты равноценны, некоторые художники творят вне канонов и правил. В то же время их разноплановость гармонична, так как есть точки соприкосновения в познании бытия, есть крепкая связующая нить с историческим прошлым страны и философское осмысление её будущего, на чём уверенно держатся созданные ими произведения. Мы видим не только диалогические пересечения их творческих судеб, но убеждаемся, что и поэзия может быть диалогом, сближающим людей. Всё это и станет предметом литературных зарисовок, отражающих лишь в общих штрихах поэтическую картину Петербурга.

 

«Без муки совершенства не бывает»

Видимо, так определилось в творчестве Алексея Ахматова, что в его поэзии сложилась не отдельная и не случайная, а целая эстетическая система. Алексей Дмитриевич автор пяти поэтических книг. Сборник избранного «Работа с любовью» – итог работы за треть века – включает лучшие стихи из книг: «Солнечное сплетение», «Камушки во рту», «Сотрясение воздуха», «Воздушные коридоры».

В книге «Солнечное сплетение» уже чётко обозначена проблематика философии бытия, искусства и творчества. Ты сразу попадаешь во власть его текстов, где неожиданные тематические узоры проступают зримо и выпукло, будоражат воображение, возрождают энергию памяти. И самые простые вещи могут рассказать о многом, если, конечно, суметь заставить их заговорить, проникнуть в их суть, что и удаётся автору. Вот, какой точный психологический рисунок выходит из-под его пера, где отнюдь не вещи, не материальное, а правит дух, и он сам хозяин положения, придающий аморфным вещам смысл, вдохнув в них жизнь, благодаря творческому порыву:

Мой быт, я знать иного не хочу.

Я знал иной, но я им сыт по горло,

Там аккуратно, словно в пачке сверла,

В серванте рюмочки и блюдце под свечу.

 

Там и паркет трещит, как тонкий наст,

И люстры скальпель зеркало буравит,

А здесь тетрадка маленькая правит,

Где строками измерен каждый час.

 

Мне нужен угол и неяркий свет,

И, на худой конец, пойдет фломастер,

Я сам достойных дел достойный мастер,

А вещи – лишь неточный инструмент.

Жизнь, находясь во власти совершенного искусства, преображается в произведениях Алексея Ахматова, словно по мановению волшебной палочки, подчиняясь извечным законам Красоты. Получается, как утверждал английский писатель и эстет Оскар Уайльд в трактатах сборника «Замыслы», что «не искусство следует жизни, но жизнь подражает искусству». Эти две ипостаси в процессе слияния становятся одним целым. Разве поэзия не та же живопись, разве она не музыка, звучащая в душе?! В стихах автора мы находим постоянное сочетание поэзии, музыки, живописи. Сложно иногда принимать стихи, наполненные героическим пафосом, но пафос прославления искусства воспринимается естественно, он воспитывает наши чувства и неотделим от нравственности, вызывая сильный эмоциональный отклик. Каждая встреча с шедевром дарит радость, прорыв в иные блистающие миры, а ещё – изумление перед человеческой гениальностью. Будто получив восхитительный удар в сердце, его лирический герой вдруг находит то, о чём так долго тосковала душа, когда неожиданная встреча превращается в настоящее открытие: «Я был на выставке портретов, / Все лица, лица без конца. / И правилен в них выбор света, / И масло капало с лица…./ И вдруг легко и одиноко / На чистый лист острей ножа / С какой-то тайной подоплёкой / Легли студеные глаза…/ Молчанье в залах. Пуха легче, / Плыла за окнами метель, / А здесь владела даром речи / Измученная акварель…» («Портрет»). И как свободно, непринуждённо автор вводит нас в «святая святых» – творческую мастерскую художника, талантливо приоткрывая завесу тайны в стихах «Старый художник»: «По центру зайдет или с краю / (Он чувствует, где перевес) / К холсту, как к переднему краю, / С палитрою наперевес…/ И снова укол за уколом, / И холст, и художник в крови…/ Он жить полотно заставляет / И сам только этим живёт». Утончённо чувствуя искусство, будучи крайне наблюдателен, А. Ахматов раздвигает эстетическое пространство художественного мира, в его поэзии оно безгранично. «Врубелевский пан» – живописное полотно, о котором он напишет, что «здесь хозяин только Врубель», хотя такое ощущение: поэт и художник творят сообща. Проникнуть в глубины творческого процесса дано не каждому. Глаза художника видят больше, его зрение острее, чем у обычных людей, ему подвластны другие измерения, даже нечто метафизическое: «Июльский день идёт на убыль, / Холст начинается с аза, / И кисти окунает Врубель / В полуоткрытые глаза. / И синеву переливает / На самое глазное дно, / Он это дело чётко знает, / Он с демонами заодно…» Сюжетная линия, где центральное место занимает портрет, в поэзии – дело сложное. У А. Ахматова поэзия становится частью и живописи, и музыки, его «классические образы» перетекают в бесконечность. Этот союз вечен, как вечно и само искусство. Действует закон сообщающихся сосудов: музыкант должен быть поэтом, а поэт музыкантом. Музыка обладает универсальным языком человечества, под её воздействием создаются поэтические произведения, вновь рождаются гениальные лики: «Я с Бахом был на «ты»… / И близок был, как ни с одним поэтом…» – подтверждает автор. Звучит, разделяя «пространство на кубы», его поэтическая «Филармония», в которой правит «Бах – геометр вселенной», чётко вычерчивая свои «нетленные фуги». В январскую стужу, когда разыгралась метель «от Гатчины до самой Луги» пишется импровизация «на темы Шопена, вьюги и судьбы». И неповторимое звуковое многообразие накрывает грандиозная Девятая симфония: «Оглох не сразу Людвиг Ван Бетховен…/ Малейший звук в нём немота карала, / Молчанием рояль, как прорубь льдом, свела, / Но в нём Девятая симфония звучала / И непонятно чем ещё жила!»

Легко, непроизвольно создаётся и вселенная, когда «нарисовали всех богов / и мироздания картину», возвращая нас к добиблейским временам, создаётся с иронией надежды на торжество добра и разума, ведь всё уходит, но лишь природа человека повторяется и остаётся неизменна. А. Ахматов не изобретает головокружительных сюжетов, а просто описывает текущую жизнь, совсем не претендуя на величие, но как описывает, вот, в чём секрет. Ложится на душу и трогает сердце хороший литературный слог, которым он владеет безукоризненно. Здесь важны мельчайшие подробности и детали, любимые приметы человеческой жизни, в которой всё значительно, и хочется быть в ней и длить «полёт этих дней»: «Просыпано время, как просо, / И тысячи зёрен в горсти. / Но как подозрительно просто / Даются и жизнь, и стихи…/ Ведь счастье не длится так долго, / И чем мне прикажешь платить / Всю тяжесть безмерного долга / За право писать здесь и жить». Или представьте себе подобный натюрморт, пронизанный трогательными моментами, без которых невозможно и не будет полным наше земное существование: «Чуть дымятся на кухне оладьи, / и окно отразилось на хлебном ноже, / И нахохлился кактус в коробочке из-под мыла».

А. Ахматов сочувствует своим персонажам, по-доброму рассказывая о их судьбах, стремится их понять, такая человечность подкупает в авторе, способном воспроизвести достоверный психологический портрет конкретного образа, зацепить за живое, заставить задуматься, остановиться, хотя бы на мгновенье. Две женщины: одна, олицетворяющая уверенность и силу в своей красоте, «самодостаточна, небрежна», «идёт к реке», «не к берегу, не к побережью, / а вдоль по жизни налегке…»  Вторая, растворившаяся в горьком одиночестве, которое «уже сменить не против», «она живёт уж двадцать лет / одна в двухкомнатной квартире», «но что-то есть в её душе / непоправимое такое, / и сладенькое, как дюшес, / и в то же время болевое».

Центральное место в творчестве Алексея Ахматова занимает тема слова и стихосложения, то, во что он полностью погружается, и где отчетливо видно его мастерство. «Высокую поэтическую культуру» автора весьма точно отмечал известный критик и публицист Виктор Топоров. При всей противоречивости В. Топорова в данном случае с ним нельзя не согласиться. Свою творческую концепцию поэт излагает в произведении, которое так и называется «Стих». Приведём его текст, не нарушая целостной структуры, чтобы почувствовать биенье сердца автора, ощутить пульсацию мысли:

И тугоплавко слово, и смысл угловат,

Никак ему не втиснуться в размеры,

Но тем дороже он других стихов сто крат,

Когда всю плоть его шатает жизнь без меры.

 

Когда в нем тайна есть и черная вода

И он диктует нам законы и порядки,

Когда стих сам судья себе и всем, когда

Одной строфой словарь уложен на лопатки.

Когда прямая речь умышленно тиха,

Но в ней второе дно бунтует и клокочет,

Артериальное давление стиха

Вдруг распирает стенки тонких строчек.

 

И разве же стихи «на радость вам и мне»?

Стихи на бедствие, они почти на пытку,

На боль и на последнюю попытку,

На право умереть и жить вдвойне.

О тонкостях творчества А. Ахматов может писать долго, подробно, и он продолжает говорить о судьбе поэта и поэзии, словно на одном дыхании, в котором жизнь и творчество неразделимы: «Писать как жить, не думать ни о чём, / Сводить всё к рифмам, столь же неизбежным, / Как ветер, дождь…» Но есть и ответственность за изречённое слово, и каждый художник не должен об этом забывать, творческая личность не существует сама по себе, о чём и пишет А. Ахматов: «И кажется, что слово неподсудно, / Хотя на самом деле ждёт суда». Литература – особый вариант проживания бытия, спасающий не столько от «монотонности», сколько от «беспредельного» хаоса прозы, даже тогда, когда, по словам автора, «немного способов у нас, увы, / держаться на воде российской речи». Мир поэзии манит и не отпускает: «Я тайком от домашних засяду за чтенье стихов», – признаётся он, веря, что его «земной алфавит / лишь со звёздами будет брататься» и желая, чтоб строки стихов «таили свет под оболочкой». Жизненное и творческое кредо А. Ахматов выразил образно и ярко, благодаря художественным сравнениям, в произведении «Кувшин», проводя обобщенные философские параллели, когда ничего на земле не происходит случайно, есть истоки всего, имеющие смысл и значение. «Без муки совершенства не бывает», – заключает автор. Чтобы узнать истину, нужно немало испытать, познав грани жизни, подойти и к её последнему рубежу, а пока: «…кружится кувшин, встав на гончарный круг, / И горлышком сверлит недвижный воздух. / Не просто лепится, растёт из наших рук, / Как деревце, но он ещё не создан…»

Краски и свет в природе волнуют автора, ведь он художник и психологического пейзажа, ведущий «с природой разговор равновеликий», и пишущий свои нескончаемые «Вариации». Не преминём и мы заглянуть в его «Таврический парк на просушке ранней весной», заглянуть туда, где «сильная музыка зрима / веток, корней и стволов». Цветовая насыщенность строк сопутствует и дачным зарисовкам, и ботаническим наблюдениям поэта-философа, влюблённого в жизнь. Отсюда и редкие ассоциации, что дорогого стоят для поэта, во всяком случае, не встречающиеся в стихах других авторов. Например, – «У сиреневой сирени / стеариновый оплыв». Так же «непостижно», «недостижимо», «невозможно» он рассказывает о рисунке, сделанном сангиной: «Там клён под тёмно-красной кожей / Вытягивал венозно ветки». Пейзаж за стеклом, зажёгшийся светом, будто отразившийся в ином пространстве, мир двоится, рассыпается на части, «но не разбить стекла при этом / и не дотронуться до клёна», что «слагался постепенно / из красных капель неподвижных».

Книга «Камушки во рту», написанная в 1993 году, характерна более углубленным философским подходом, аналитическим взглядом на жизнь, которая в поэзии А. Ахматова «не имеет предела». Автор создаёт колоритные картины, во многом гротескные и натуралистичные. А жизнь – «кроссворд, что нам вовеки не решить, / не прибегая к помощи созвучий». Значит, «тайны бытия» могут быт сокрыты и в слове, и в «слово можно предельно воплотить уже / то, что безмолвно и неточно / всегда мерещилось душе». А. Ахматов, классически владея поэтическими законами, не останавливается в этом вечном совершенствовании, ведь нет предела творческим возможностям, как нет и лёгкого творчества, если оно настоящее. «Одна отрада, что не гаснет слово», «стихи пишу я, будто рою / противотанковые рвы», – так объясняет автор каждодневную работу, составляющую суть жизни. А счастье – плохая тема для писателей, потому что у счастья всегда однозначная и исчерпывающая почва. «Чем неустроенней душа. / Тем строки все точней. / Тогда и пишешь, чуть дыша, / И проще, и честней. / И совершенней звонкий стих / Прозрачнейшей воды. / Когда страданий за двоих / И за троих беды». При всей трагичности бытия, художник должен нести и радость, завершая повествование, если не апофеозом, то, по крайней мере, жизнеутверждающим финалом, что и прочитывается у А. Ахматова: «И вот тогда спасает слово, / Которое надёжней крова, / Когда уже ни сил, ни слов. / Оно – предвестие свободы, / Как до отчаянья, доводит / До самых болевых стихов».

А между тем, жизнь напряжена до предела, присутствуют и острый накал чувств, и поразительные определения состояния природы вещей и растений, диктующих нам своё настроение: «Дуб, словно болт, в ландшафт холодный ввинчен», «Механика природы так проста…/ Тяжёлый лес как будто обесточен. / Трудней дышать. Под сердцем пустота». Логика человеческого мышления подчинена логике природы, и лирический герой А. Ахматова пристально вглядывается в окружающий мир, постигая «психологию природы»: «В ту зиму я подолгу наблюдал / Природу и ходил подолгу следом / Сам за собой, за тенью и за снегом, / Что с облака по ниточкам сбегал». Приходят на ум аристократические пристрастия русского писателя Владимира Набокова: он слыл любителем бабочек, шахматных задач, скрупулёзным исследователем природы и неутомимым путешественником. Что-то похожее встречается и в стихах А. Ахматова, где только диву даёшься чередованию изумительных коллажей из жизни растений и насекомых. В книге «Сотрясение воздуха» есть раздел «Ввведение в энтомологию», там целое царство насекомых, в котором человек «не предусмотрен природой». Увлекательно во всём искать «причинные связи», когда «душа до дна дойдёт», чтобы в конечном итоге понять, – жизнь – шахматная игра, в чём и признаётся его герой: «И так по жизни на рожон / Ломился по диагонали, / Как ходит деревянный слон. / Владея белыми конями».

Самая значимая книга А. Ахматова – «Сотрясение воздуха» – эстетическая и философская программа поэзии, как охарактеризовал её петербургский писатель и критик Геннадий Муриков. В ней немало достойных и знакомых тем: язык и слово, история, человек и природа. Авторская среда – интеллигентно-интеллектуальная, основанная на  проверенных временем классических и эстетических традициях. Сформировав определённую творческую концепцию, А. Ахматов скажет: «И стиль, что я сам себе выбрал, – высок». Не просто данному постулату соответствовать. Самоирония, извечная «русская грусть», когда в непонятном мире «всё действительно возможно», но истинное счастье для человека творческого – труд. Ещё Кант заметил, что «работа – лучший способ наслаждаться жизнью». И А. Ахматов не исключает этого: «Работа реально спасает / От полной потери себя / И щёлочку сверхбытия / Над нами слегка открывает», – уверен он. Стихи порой пишутся ни для кого-то даже, не для себя, а стихов ради. За написанное приходится расплачиваться, ведь словесность – штука коварная, она не прощает вольностей и игр с языком, здесь важна та грань, которую нельзя преступить. В оригинальной и харизматичной форме автор рассуждает о родном языке в стихах «Чистая филология». Раствориться в стихии языка – не значит покорить его. Ведь даже гениям не всегда это удавалось. Муки стихосложения преследуют всех поэтов. Жизнь людей состоит из символов, а язык – тоже символ. Очень осторожно нужно строить новый мир символов. Видимо не зря А. Ахматов образно и метко замечает, зная, что достичь окончательного совершенства невозможно: «Родной язык – мне отчим полупьяный. / Я – пасынок, я мельче и слабее. / Но снова с ним права качаю рьяно, / И скоро, видно, получу по шее».

Стихи А. Ахматова лишены какой-либо политизации, но сделав «прививку мистикой» и начитавшись вдоволь эзотерической литературы, он говорит и о стране, её людях, порой даже неприятную и горькую правду, как в стихах о ветеранах, один, из которых убог душой, другой, к великому стыду, стал ненужным своей стране. На фоне такого тематического разнообразия вдруг прорывается и «гражданский стих», хотя с ним у поэта особые отношения и предубеждения. Вот, что он пишет: «Гражданский стих, припудренный, мучной, / Без компромиссов вымученный честно. / Я знаю, как рождается такой, / Как в сборнике ему бывает тесно…» и далее: «Гражданский стих – чудовище, урод / В семье российского стихосложенья». Сложно согласиться, ведь и гражданские стихи можно написать по-разному, тому масса примеров в литературе. Вот, как говорит о  гражданском значении пушкинского стиха известный русский поэт Анатолий Аврутин: «И чтобы ни творила воля злая – / Не Пушкин жил в эпоху Николая, / А Николай при Пушкине царил». Не убавить – не прибавить. Не думаю, что А. Ахматов чего-то не понимает, другое дело, что лично ему, возможно, это уже и не к чему. При наличии достаточно высокого поэтического уровня и вкуса, он слишком погружён в себя, свой внутренний мир, предпочитая соприкасаться с чем-то усложнённым, может даже устал от «правильных истин». Постараемся понять и его позицию: требовать от поэта гражданской позиции не всегда правомерно. И, как ни странно, петербургский писатель Михаил Аникин, автор новой книги «Русскiй романъ», читая, в свою очередь, книгу Алексея Ахматова «Моего ума дело», уличил его в подобострастном отношении к ушедшей эпохе, в том, что он «всё ещё не переболел коммунизмом». Любопытно, куда заводит нас слово в том или ином случае. Разве нынешняя эпоха оправдала наши ожидания? Здесь не помешает некоторым освежить в памяти и социально-философские романы учёного и писателя Александра Зиновьева.

Собственно, А. Ахматов и ведёт разговор о потерянной стране в книге «Воздушные коридоры», а так же в стихах из будущего сборника, где зримо проступает эпоха, оставшаяся в двадцатом столетье. Отзываются горечью справедливые строки: «Нас продали оптом, почти что задаром / Красивая рыба сгнила с головы», «Как гениально нас надули / Свободным сексом и джинсой». А ведь мы сами причастны и виновны в развале общей державы, которой уже нет более двадцати лет, о чём пронзительно говорит поэт: «Как было страну полюбить тяжело, / Когда она в силе и славе / Над частью шестой простирала крыло, / Грозя недовольных ораве…/ И как невозможно её не любить, / Когда закрома и карманы / Пусты и ленивый лишь не бередит / Её незажившие раны».

Какие бы проблемы не волновали автора, он предпочитает следовать лучшим образцам русской поэзии, уверенно возвращаясь к первостепенному – словесности, когда важна «не легковесность» строк, а привлекает «тектонический накал» и «сейсмически опасная строка», исходящая из «недр» языка. И неслучайно выступает со стихом «К вопросу о защите русского языка», который смело можно назвать программным по силе его смыслового и эмоционального воздействия: «Мы погибоша, аки обры», / В чужих растаяв языках». Алексей Дмитриевич Ахматов читает курс лекций по основам  стихосложения в Институте культурных программ, главный редактор альманаха «Молодой Петербург», лауреат премии Бориса Корнилова. Возможно, не всё, но самое трудное он осилил, хотя жизнь не заканчивается, появится новая, ещё не одна строка, а сегодня, несмотря на перемены и быстротечность времени, есть уже написанная, сказавшая о многом и вдохновляющая творить: «…не перестаю собою быть, / И дальше жить и эту жизнь любить…»

 

«Мир без оболочек…», или «Лёгкий бред существованья»

Борис Краснов автор четырёх поэтических книг: «Переменная облачность», «Маятник», «Время огненных знаков», «Стеклянные деревья». На его стихи создано более пятисот песен, немало из которых он исполняет сам, пишет так же и прозу.

 «Лёгкий бред существованья» – пятая книга Бориса Николаевича. Достаточно любопытен один факт в его биографии – увлечение палеонтологией – наукой о древних ископаемых организмах, содержащихся в геологических пластах. Поэтому вполне объяснимо, что книга начинается со столь необычного цикла стихов «Подвал», включающих девять вполне самостоятельных произведений, экстремальная философская концепция, «стиль выживания», как определяет её автор, или опыт, накопленный поколениями, – «форма их подвального бытия», повторяющаяся в вечном цикле человеческого существования. И бытиё, что следует из прочтения «Подвала», не определяет сознание, и это больше похоже на реальную правду, ведь так оно бывает на самом деле. Совсем не лирический герой Бориса Краснова проходит свою школу жизни: «Это был подвал или полуподвал, разница, / Собственно говоря, не велика. / Жизнь торопилась сперва, теперь вот тащится, / тщательно превращая меня в старика…/ В подвале есть нечто экосистемное…/ Можно покинуть подвал через дыру телесную, / но часть тебя всё равно останется там».

В начале восьмидесятых прошлого столетья британская рок-группа «Pink Floyd» исполнила композицию «The Wall – Стена», затем появился знаменитый фильм режиссёра Алана Паркера по одноимённому произведению, музыку написал Роджер Уотерс. Яркий метафорический ряд картин, проходящих в кадре и представляющих биографию поколения того времени, невольно ассоциируется и с образами Бориса Краснова, такими же зримыми и не исчезающими из памяти, цепко захватывающими тебя, так паук ткёт свою сеть, из которой не суждено выбраться. Автор рисует биографию своего героя, в которой отражается и собственная, – «здесь появился я» –значит, случайностей не бывает, и биографию страны, вдумчиво изображая неприглядную российскую действительность, – «пьяные драки – наша национальная гордость». Невесёлый сюжет рассказывается тому, кто не представляет подвал и ничего о нём не знает, будучи наверху, хотя всё может и поменяться. Ведь «добро и зло – едины, / одно переходит в другое за пару минут», и стихотворные ситуации скрытой жизни двойственны, неоднозначны. Человеческое земное существование – герметично затаённое состояние. Краски сгущаются до гротеска, мысленный взгляд автора направлен не во вне, а во внутрь каждого предмета: «Подвал всемогущ! Свои пальцы цепкие, / свои корни подземные он затолкал / во все щели. К подобранной ржавой  скрепке / приглядись внимательнее, и увидишь подвал! / Подвал всему! И весь мир – подвалище». Авторская метафора – не способность говорить, а способность – думать, сравнивать, анализировать: «Я живу теперь в тесном холодном бетонном улье, / подо мной подвал – но другой! – он ночами не спит. / Там бомжи пьют спирт, отливают пули…/ И моя пуля за мной уже летит». Нет «никакого просвета», ни прошлого, ни настоящего, ни будущего, и это тоже позиция автора, у читателя возникает аналогичное ощущение: нет веры. У кого она сегодня сохранилась? Да, и во что мы верим? Ради безнадёги стихи не пишутся, прорывается «луч света в тёмном царстве», появляется и «перспектива» – «Там озеро было, / и в озере плавала мандариновая звезда». Только поэтому и стоит жить! И каждый должен найти свою звезду, свою судьбу и свой путь.

Уходят мрачные краски, и автор уносит нас в забытую страну воспоминаний, воскрешая «и свет, и тени», да, поэт может быть разным, ему это дано. Всё в его власти. «Дрожащей памяти ступени» возвращают туда, где время имеет иной отсчёт, где ничего не изменилось, где мир остался прежним: «Ещё не сломаны ключи, / ещё не заперты колодцы. / Откроешь створки и – молчи, / пока поток чудесный льётся». И сквозь туманную дымку Невы проступают величественные очертания Вечного Города –  Петербурга, города, воспетого в веках, что в сравнении с ним чья-то обычная жизнь, которой в конечном итоге суждено забвение: «Он поставлен в центре мира, / в сердце северной зимы – / город серого ампира, / проводник крылатой тьмы». Города – молчаливые свидетели целых исторических эпох, им ли не знать, что главное давно предрешено: «Есть ли смысл в тоске заплечной, / если раз и навсегда / над тобой фонарь аптечный / в ночь вколочен, как звезда?» Удивительным сочетанием разных вещей наполняет поэт свои стихи, вплетая в общую канву и чувства, и предметы, и даже запахи, тонко балансируя на грани обострённых ощущений, явственно передавая былое: «Помню старую Коломну, / Катерининский канал, / что змеёю подколодной / под мостами проползал…/ Подворотен помню норы, / восьмигранные дворы, / улиц пыльных коридоры, / первомайские шары…/ Помню запахи и звуки (с каждым годом всё сильней), / помню радости и муки / жизни, словно не моей…» Кто из нас не пытался через много лет вернуться туда, где был по-настоящему счастлив?! Даже мимолётные иллюзии помогают жить дальше.

Поэзии Бориса Краснова присуща лёгкая романтика, ностальгия о невозвратном, поэтому и написано столько песен на его стихи. В этот «мир без оболочек, / отразившийся в душе» невозможно не влюбиться, он словно проектирует наши судьбы, в нём каждый узнаёт себя. «Мы с тобой наиграемся в фантики, / проходные покинем дворы. / Лошадиная доза романтики / не спасёт от тоски и хандры…» Философский взгляд на мир наполняет его стихи светом не быта, а бытия, когда «всё повторимо в Вечности скупой», когда «руководят таинственные ритмы / всей нашей жизнью, памятью, судьбой». Автор способен вдохнуть в небольшое повествование колоссальную энергетику, сконцентрировав и мысль, и чувство, уловив в какофонии многозвучия нужную ноту,  как в стихах «Мусорные баки», – классический пример из какого «сора» порой растут стихи. Стираются грани реальности, становятся сном, поэт очень свободно разрушает общепринятые стандарты, для него не существует временных рамок: «Я помню мусорные баки – / их трёхсегментные тела, / их крышек мощные «ба-бахи!» / И – дрожь, ответную, стекла…/ Во тьме двора, на дне колодца / они мешали мне уснуть – / казалось мне, сейчас взорвётся / их огнедышащая суть!..»  И необходимо внезапно связать пространственные параллели, свести многоликость образов воедино: «Сейчас, сейчас мой бред растает, / будильник вскрикнет на окне…/ И мусор весь – вся жизнь былая! – / исчезнет в стартовом огне».

Ключевой лейтмотив в творчестве Бориса Краснова – Слово, его судьба, размышляя о роли поэзии в наши совсем не поэтические времена, он откровенно сожалеет о «неверной лире, что глохнет, с годами всё тише звеня…» И те, кто избрал особую стезю, – «глаголом жечь сердца людей», что когда-то предначертал великий классик, не могут не писать, не будить в людях высокое и вечное, напоминая каждому о земном предназначении. Об этом и говорит Б. Краснов, сознательно обрекая себя на муки и радости творчества – удел всех художников:

Лёгкий бред существованья,

золотых иллюзий плен.

Над бумагой волхвованье

о заклятье перемен.

 

Что менять? Лишь гнев на милость.

Оглянись, глаза протри –

всё давно переменилось

и снаружи, и внутри.

 

Жизнь давно пришла к остатку,

только стих растёт в ночи,

и слова ложатся в кладку,

словно в стену – кирпичи.

 

Слышу, дух бессонный бродит

хореической стопой,

и стена из слов восходит

между мною и не мной.

 

Эти строфы словно башни,

в них – бойницы и стволы,

в них укрылся день вчерашний

от насмешки и хулы.

 

Эта в буковках страница –

заповедная страна.

Здесь душа моя томится,

в нелюбви уличена.

Назначение истинного художника – сказать правду людям, и поэт ответственен за каждое изречённое им слово: «Что ж, пора приниматься за дело, / Как сказал один старый поэт. / За старинное дело простое – / бренной жизни крутить жернова, / собирать опустевшей душою / разорённые болью слова».

Непроизвольно, будто по наитию, струится его чистый «серебряный слог», берёт за живое, входит в душу, а строки притягивают красотой, изящно замыкая бесконечный круг бытия. Такие стихи хочется читать и цитировать, они написаны на одном росчерке пера, в них обилие и красок, и линий: «Осень листья колотит – / мир в сплошной желтизне. / Деревенский колодец, / плеск воды в глубине…/ Там небесные дали, / там былое Вчера. / Глубь колодца впадает / в высь колодца – двора. / И связует два мира / древо – каменный сруб, / два разнящихся мига, / как два выдоха губ» («Колодец»). Борис Николаевич Краснов руководит Мастерской Поэзии при Союзе писателей России.

Стихи поэта подчинены чёткой логике, так, отбрасывая лишние эмоции, его влечёт философия «в чередованье тьмы и света», последовательно исследуя природу явлений, он высвечивает истину: «Предмет сканируя лучом, / ежеминутно, ежечасно, / я вижу: суть предмета в том, / что тень его многообразна…» Внимательно, прослеживая ход авторской мысли, ясно представляешь картину не только игры света и тени, а за наружными бликами и штрихами видишь отражение человеческой души: «Но если внешней тени нет – / есть внутренняя тень предмета. / И если свет всегда – исток, / то тень всегда во тьму впадает. / И потому так одинок, / кто личным светом обладает («Философия тени»). А поэт одинок всегда.

Мир повседневный, житейский, – «монотонный быт», как называет его автор, построен в стихах на контрастных противопоставлениях, при этом многие строки афористичны и входят в нашу жизнь яркими цитатами. Вот, к примеру, такие: «Вся жизнь – квартира захламлённая»; «Жизнь сама себя изводит на талант и ремесло»; «Потому что ложь – дорога, потому что правда – цель».

Тонко и своеобразно Б. Краснов пишет и о природе, принимая её гармонию, созвучную миру человеческой души. Он прав: никому не дано воспеть природу лучше, чем она есть на самом деле, потому что она гораздо совершенней всех созданных о ней творений, ведь она никогда не повторяется и ей не нужно быть увековеченной. Непостижимое всегда проявляется в простейшем. Автор слышит, «как Земля вращается, / и тащит за собою ночь», и «благоговея» глядит «на мокрый сад», открытый дождям, что принесла эпоха Водолея. «Попробуй высказать наружу / всё то, что поднимает душу. / Не можешь? То-то, брат! / А сад, дождём объятый, – может!../ Как он себя теряет, множит, / ах, сколько в нём зелёной дрожи / и страсти невпопад!» («Виноватый сад»)

А как поразительно говорит о женщине, найдя редкие сравнения, женщина, что подобна «стихии воды», которая одновременно может быть «водой живой», и «она же – мёртвая вода». Насмешка над собой, отстранённый взгляд со стороны свойственны его самоироничному герою, несомненно, обладающему русским характером, что «брёл проспектом, злой от водки, / судьбой растрёпанный Пьеро, / а люди, плотные как свёртки, / теснились около метро…» Дальше не продолжаем, нужно читать, чтобы оценить оригинальный юмор автора. В литературе, тем она и хороша, – возможно всё, порой даже незначительная ситуация может превратиться в увлекательную историю, которая вдруг становится всем интересна. Маргинальной пародией на современность выглядит и тема – виртуальное пространство в поэзии, своего рода, интеллектуальные зарисовки из жизни пользователей. Сегодня этим грешат многие: «А всё-таки интернет забавная штука…/ Однажды войдя, до скончания ищешь выход», – и пока автор путешествует в условном мире, опутанном компьютерными сетями, Бог в это время его же «жизнь сбрасывает на флэшку».

Книгу «Лёгкий бред существованья» автор завершает циклом «Письма к Лесбии» – немеркнущей историей любви и творчества, что начинается с древних времён, овеянных искусством римского поэта Катулла, и восходит к дням сегодняшним. Лесбия олицетворяет бесконечную любовь, без которой невозможна и поэзия: «Лесбия вот идеал! Вот кто всех / в мире прелестней, / Магию женских прикрас соединяя в себе», – посвящал ей лирические строки Гай Валерий Катулл. И ничего по сути и спустя столетья не изменилось. «Все мы, грешные, своим порокам служим – / поделившись на берущих и дающих», – убеждён Борис Краснов в своих «Письмах к Лесбии», в которых прочитывается и философско-исторический подтекст.  «Поэты должны умирать рано, и они в ответе / за лишние прожитые два-три дня», – пишет автор. Так было всегда. Исчезают эпохи, нетленно лишь одно искусство, потому что оно имеет продолжение:

 

Люби меня, Лесбия! И я буду жить вечно.

Храни мои чувства, обёрнутые в слова,

как хранит свои звёзды этот Путь Млечный,

как хранит свои мысли седеющая голова.

 

Люби меня, Лесбия, пока я живу на свете,

топчу эти камни, мараю бумаги лист,

Пока мучаюсь на ветру, как этот

лист пожухлый, готовый сорваться вниз.

 

«У России своя глубина…»

 

Дмитрий Дарин родился в Ленинграде, с этим городом его соединяют самые тесные кровные и духовные связи, сегодня он живёт в Подмосковье, но считает северную столицу искусств неотъемлемой частью своей души. Дмитрий Александрович автор семи поэтических сборников и книги прозы «Русский лабиринт», входит в редакционную коллегию российских литературных журналов: «Невский альманах», «Российский колокол», «Дом Ростовых».

Изображая портрет своего героя, художник старается выделить архиважную, наиболее приметную деталь в создаваемом образе. Портрет поэта Дмитрия Дарина не будет правдивым, если в нём не отразится Россия, которая и стала основной темой его произведений. Возможно, кто-то ухмыльнётся, значит не о чем говорить, не хватает таланта на что-то утончённое, когда нынче только ленивый не пытается радеть за Россию, это стало даже модным. Дмитрий Дарин писатель разноплановый, во многом противоречивый, с ним можно соглашаться или не принимать вовсе, но нельзя остаться равнодушным к его ярко выраженному индивидуальному стилю, особой манере изложения материала. И ещё в нём есть то, чего не отнять, – любовь к Родине, гражданские и патриотические чувства, забытые в наши дни, но их никто не отменял. «Всё равно люблю Россию, / А за что – не знаю сам», – признаётся он, а родину и любят не по признаку личного благополучия, а за то, что она дар, данный нам Богом. Настоящие качества, когда мир превратился в сплошной рынок потребления, по-прежнему остаются в цене, потому что не покупаются за деньги.  

Восприятие родины и образа России у каждого поэта своё. Сборник Дмитрия Дарина «Русь осиянная» уже в названии заключает искомое слово – Русь – святое молитвенное слово, возрождающее Россию. И Дмитрий Дарин это доказывает каждой строкой, сгорая в ней, так же, как и «стеариновой свечкой» сгорает жизнь, открывая книгу стихами «Берёзы», вечным образом, олицетворяющим Русь: «Эх, берёзы, берёзы…/ Успокойте мне сердце, / Я то пьян, то тверёзый, / Не могу отогреться…» В русской литературе неимоверное множество стихов, посвящённых этому удивительному созданию природы, притягивающему скромной, неброской красотой. И всё же автор находит и собственные удачные сравнения: «Застыла девушка берёза / В простой российской красоте, / Омыв рубцы на бересте, / Дождём текут девичьи слёзы», и «берёз косыночки простые» радуют глаз, и Русь носит его «на берёзовых ладонях», и она сама – «берёзовые пальцы / да бревенчатая грудь». 

 

В стихах «Старая церковь» общими и лёгкими мазками рисуется облик Православной России – Русской земли, где всегда народ спасала вера. О христианском понимании своей земной Родины писал протоиерей Лев Лебедев, не представляя Русь без национального духовного единства, духовного творчества, в котором слита жизнь народа и Бога. Только теперь, как ни прискорбно, заросла тропа, что ведёт к храму, о чём и говорит автор, но всё-таки есть надежда: «Старая церковь / На косогоре / Вдруг из-за леса видна. / Словно старушка, / Плача от горя, / Тихо застыла она…» На Руси испокон веку было возможно только одно – вера православная: «Словно прощая / Одурь в народе, / В память о тех и других – / Светится церковь / На косогоре, / Нам отпуская грехи». Не менее впечатляющий образ, он часто встречается в стихах Д. Дарина, как и у многих русских поэтов, – журавли – ещё одно заветное слово, давно ставшее символом России. «Чёрный клин разрывает мне душу курлыканьем...», – уносятся ввысь, словно летящие птицы, его строки. Гордые птицы очерчивают крыльями пространство книги: «…стонут журавли,  / словно плачут по России, / утонув вдали», и её лирический герой стремится прибиться «к журавельей серой стае», и даже «всхлип гармони» здесь похож на «журавлиный». И не меркнет образ, что мчится сквозь века, навсегда слитый с Русью, – русская тройка.

Прочитав многие стихи, воспевающие Русь, понимаешь, что не всё убедительно, не лишено литературных повторов. Вот, к примеру, отдельные строки: «отрыдала уж своё тальянка, / С тёплых яблонь облетел туман…», или «Я теперь смотрю на всё иначе / Через лет причудливый узор…»; «Мне уже не цвесть порой весенней…»; «Уже черёмухи вскипели, / Уж ночью речке не остыть…» и так далее – откровенный привет Сергею Есенину. У поэта Алексея Ахматова встречаем меткое четверостишие – своеобразные диалогические пересечения: «Что ж такого? Кто не повторялся? / Вроде бы пустяк, да вот беда: / От раздумий этих стих сломался / И стихом не станет никогда». Сергей Есенин был лучшим поэтом ХХ века, истинно народным. «Я сердцем никогда не лгу», – говорил он. Для любого другого поэта, кто творил после него, стало рискованно касаться темы Руси. Но интересно то, что Дмитрий Дарин делает тонкий ход, его трудно уличить в поэтической перекличке. Автор предельно ясно сказал об этом в публицистическом очерке «Сергей Есенин в современных поэтах». «Один из самых «избитых» путей – подражание Есенину, – пишет он. – Запустить в стихи журавлей, берёзы, синее небо». И даже не скрывает: «В моих стихах этого всего в избытке», – исключая излишние комментарии и критику в свой адрес.

«Неуютная серая Русь» – это и русская душа, непонятная до конца, не находящая себе пристанища, извечно – неприкаянная. «Святая Русь покрыта Русью грешной», – ощущал противоречивую двойственность русского человека поэт Максимилиан Волошин. И в стихах Дмитрия Дарина русскому характеру свойственна, как сила, широта и удаль, так и надлом, какая-то неизбежная тоска, трагедийное восприятие жизни и судьбы. Лейтмотивом в стихах Дмитрия Дарина течёт водка, как неотъемлемая составляющая нашего бытия, что заметил и литературовед Лев Аннинский. Уточняя: не надо путать лирического героя и самого автора, интеллектуала и философа, доктора экономических наук, пишущего злободневную и актуальную публицистику. Известный поэт Анатолий Аврутин в оригинальной стихотворной форме подтвердит: «Почти привычка – Дарина читать, / Хоть, если рассудить, причём здесь Дарин? / Шагов не слышно… Тихо… Скоро пять…/ А Дарин малопьющ и лучезарен…» И получается – такова действительность, от которой не уйти, которую честно изображает автор, таков наш человек, что «с гранённым стаканом в руках восстанавливал русскую веру». «Каждый что-то своё пропивал, / Разбавляя грехи алкоголем…», «разбавляя стаканами грусть», и, «вдыхая вино кабаков…», – не проекция ли это загадочной и очень разной русской души, светлой в радости и мутной хмельной в горе, мятущейся, вполне понятной Д. Дарину, потому что и он русский?

«Несказанное, синее, нежное» есенинское чувство к родному краю складывается у автора из прозрачных акварельных зарисовок, неожиданных наблюдений, окрашенных философскими раздумьями, простыми и понятными истинами. Есть стихи, в которых Д. Дарину удалось сказать о Руси по-своему, где высвечивается его индивидуальное, а значит, уже неповторимое, идущее из души. На мой взгляд, удачные – «Осиянная Русь»: «Проснусь вот-вот от стука мокрых веток, / Сойду с крыльца в синеющий рассвет. / Я много видел мест по белу свету, / Но хлебнее России в мире нет…» – стихи, созвучные песне, несущие к «высокому берегу», символизирующему любовь к Родине, так же – «Соберу Россию по росинке» и «Русь устроена просторно...», берущие за сердце теплотой, размахом русских просторов, где «края не видать!», впечатляющие хорошим литературным слогом. Дмитрий Дарин лауреат Большой Международной премии им. Сергея Есенина «О, Русь, взмахни крылами». На его стихи, которые легко ложатся на музыку, написано более 150 песен, среди них немало казачьих.

Поэтическое мастерство и талант Д. Дарина наиболее ярко проявляется в изображении конкретных тематических сюжетов. Он умеет находить нужные интонации, умеет психологически точно проанализировать ситуацию, верно и убедительно расставить акценты. Темы диктует сама жизнь. Как в стихах «Камень», написанных в жанре современной полусказки, что о вечном духовном выборе, определяющем историческую судьбу русского человека. Русские – самый неуспокоенный народ. Рефреном проходит ключевая строка: «Думай, Ваня, выбирай!» Автор чётко обозначает заключительную мысль, ради чего, собственно, и создавалась полусказка: «Этот камень в каждом сердце, / Чтобы сердцем выбирать». Способность итожить истины, виртуозно сделав заключительный сильный аккорд, у Д. Дарина не отнять – это его визитная карточка. О чём говорят и стихи «В России беды потому, / Что всяк свободу понимает / по разуменью своему, / А разуменья – не хватает. / У нас – кто главный, тот и прав…» Вырисовывается знакомый мотив нескончаемых русских бед и вопросов, на которые нет ответов в бесконечном поиске правды и справедливости, что всегда для русского человека была важнее счастья, важнее ожидания лучшей доли: «И остаётся только пить, / Ещё, наверное, молиться…/ Какой тебе, Россия быть, / Когда ты сможешь измениться?» Жизнь и смерть, слава и судьба творца – зримо и обнажёно, предельно эмоционально в стихах «Семь», где автор не щадит природу человеческой подлости: «Жизнь недаром боится смерти, / Потому что, как в зеркале, в ней / Отражаются все круговерти / И лицо проступает видней…» Поэт понимает без иллюзий истинную цену и жизни, и творчества: «Но хочу я, порвав аорты, / Знать в последнем выдохе век, / Что за мной, как каким-нибудь / Моцартом, / Шли великие СЕМЬ человек!»

Автор не приемлет компромиссов с совестью, полутонов, в некоторых стихах достаточно категоричен, сочетая прямой стиль изложения с отточенным лаконичным словом. Прочитав однажды его «Аристократов и плебеев», пожалуй, уже не забудешь. Сама идея аристократизма – власть имущих – зародилась в Древней Греции как воплощение нравственной высоты и благородства. Но во что она превратилась в наши дни Д. Дарин и рассказывает в присущей ему интеллектуальной манере, конкретно подчёркивая: «Нельзя аристократом стать, / Им можно только быть – от Бога, – продолжая: Аристократия – не знать, / Не титул делает породу, / Ведь благородство может знать / И потный пахарь из народа». Смело и открыто заключает, обращаясь к тем, кто считает себя «белой костью»: «Элиту балует судьба, / Но нашей я скажу, трезвея: / Ну как вам выдавить раба, / Ещё не выдавив плебея!» И ничего больше не добавишь. Д. Дарина можно много цитировать. Запоминается поэт и своими особыми историями, натуральными персонажами, их выразительными характерами. Так, в стихах «В кафе на Большой Никитской» проявилось его искусство рассказчика, представляющего есенинский образ, заставляющий задуматься о поэзии и о силе творчества, когда «…только поэтами русская жизнь, / как ниткою, шьётся насквозь». В непринуждённой импровизации текут строки, и автор от буквальной ситуации, случившейся с его героем, приходит к аллегорическим обобщениям о сегодняшнем поэтическом пространстве: «Но… больше Есениных не нахожу / Ни старых, ни молодых».

Д. Дарин маргинально перевоплощается в своего лирического героя, который, обретает и авторские черты. Всё взаимосвязано. «Песня о советских временах» – художественное осмысление нынешней России, утерявшей, как и её герой, советскую почву, когда национальная, подлинно русская, ещё не возродилась. Опять градусы выпитого то повышаются, то понижаются, но суть и истина в данном случае не в вине. Что-то ушло и утеряно безвозвратно: «Наверно, и в прошлом хватало плохого, / Но мы уважали людей за талант…/ Ну кто бы мог из нас представить…/ Что деньги будут править, / А не хорошие дела?» – боль и разочарование сквозят в авторских строках. Может от состояния безвременья и множатся наши беды? Современная и советская Россия при всех противоречиях в чём-то ближе автору, а Русь так далека от нас, «за бирюзовым окоёмом», или как в «Слове о полку Игореве»: осталась «Русь за шеломянем», и сложно приближать её, как и сложно постигать.

Сегодня трудно говорить и о войне, Вторая мировая стала самой масштабной и трагической катастрофой в истории человечества, которая так же безмолвно уходит от нас, не мелькают уже её зелёные плащ-палатки, почти не слышна суровая поступь тяжёлых кирзовых сапог, что прошли по дорогам той далёкой войны. Написано о Великой Отечественной не мало, но сказана ли о ней насущная правда? И как не предать забвению настоящих героев, когда сегодня предают саму Победу, продолжают сдавать её нерушимые границы, когда-то завоеванные кровью и жизнями погибших?! Тема эта по сути до конца так и не раскрыта. Книга Дмитрия Дарина «Безымянный батальон» посвящена 70-летию Великой Победы, доблести и славе русского оружия, а главное – простому рядовому солдату: «Страну свою Россию / С изломанной судьбой / Всегда спасал мессия, / Спасал солдат простой». Пронзительны строки и стихов «Безымянный батальон», насквозь пробивающие не приукрашенной правдой, словно срывающие пелену с нашего слепого существования. Повествование идёт от первого лица, погибшего неизвестного бойца, вспоминаются сильные стихи «Я убит подо Ржевом…» Александра Твардовского, его герои, кто «всё отдав, не оставили / ничего при себе». Дмитрий Дарин в третьем тысячелетии продолжил тему в новом ключе: «Орды смотрят сурово / В пополнении сил, / И приходится снова / Нам вставать из могил…/ Это с ваших согласий / Распинали страну! / Мы – Иваны да Васи – / Продолжаем войну! / Смерть давно нам покорна, / И со снегом в кудрях / Мы погибнем повторно на российских полях!» Пришло время, когда необходимо восстановить торжество справедливости и подвига, – вечная память павшим за Родину – повторим мысли автора, дополненные его выдержанной патриотической строкой:

Не бывает В России солдат безымянных,

Бог хранит имена – чтобы с нами на «ты».

Оттого чёрный хлеб на гранёных стаканах

Тяжелее гранитной плиты!

Сегодня сознательно пытаются принизить значение Великой Победы, которой Россия должна гордиться и вечно праздновать, потому что её идеология заключает в себе непререкаемые нравственные ценности, как бы не звучало высокопарно и пафосно. И война не заканчивается, пока не вернулся с неё последний солдат, пока не сказано беспристрастное слово о нём, а значит, как пишет Д. Дарин, «нет последнего солдата / Великой проданной страны», как нет и без вести пропавших. Его стихи предельно честны, реалистичны, порой прямолинейны.

Но какова же реальная цена той Победы? – кто только не задаётся подобным вопросом. Даже вполне солидные источники трактуют по-разному суровую статистику цифр погибших, и не узнать в противоречивости фактов истины. Умный читатель поймёт, что Д. Дарин как раз пытается сказать эту окопную правду, как было, без прикрас. Существуют и воспоминания бывших фронтовиков, где открываются чудовищные моменты военного времени. И в стихах «Лейтенант» автор, поэтому так и напишет, ничего не выдумывая и не идеализируя те страшные события: «Пехотинец живёт / Три атаки всего, / Больше – редко везёт, / Хоть такое бывает». Или стихи «Штрафбат», где так же нет общепринятого глянца и фальши. За военным юмором, с которым герой Д. Дарина рассказывает историю о пехоте, что вынуждена наступать по минному полю, скрыта страшная трагедия той войны: и заградотряды, оказывается без них – не воевали, и спирт, заглушающий страх: «от спирта лишь трезвеешь, / когда на мины прёшь». Таким и бывает подлинный реализм в литературе, если он взят из жизни. Жутко натуральный порой, непохожий на выдумку, далёкий от всех теорий «чистого искусства». «В чужих кишках и крови / Бежали те, кто мог, / А на немецком поле / Лежал комбат без ног. / Дошли мы до Берлина, / Не о цене сейчас, / Но вместо сердца – мина / У каждого из нас».

Женщина и война – понятия несовместимые, взаимоисключающие друг друга и противоречащие самой женской природе, стремящейся к любви и материнству. Но война не сделала для них исключения. Они воевали наравне с мужчинами, верой, любовью и мужеством приближая Победу. Определённо – одно из лучших произведений поэта – «Медсестра», Д. Дарин смог задать высокий посыл, когда каждый вновь должен сделать выбор. Стихи эти достаточно известны, в чём-то знаковые, учитывая события на Украине, хотя написаны были раньше, в 2009 году, просто совпали исторические параллели. Через 70 лет, такие качества как самопожертвование во имя Родины, стали, к большому сожаленью, дефицитом:

Мы берём обратно Севастополь,

Остро режут небо «мессера»,

По ничьей земле бойца к окопу

Тащит за собою медсестра.

 

Твердь поправ коленками худыми,

Выбивалась из последних сил,

Вылезая в копоти и дыме

Из воронок, словно из могил.

 

Среди нынешних красивых, хитрых, разных –

Взгляд мой на людей ещё остёр –

Вижу женщин лишь пустых и праздных,

И всё реже вижу медсестёр.

Изначально последняя строка звучала: «Но уже не вижу медсестёр», – возможно, гораздо точней отражая действительность. Но события, происходящие на Востоке Украины, многое изменили в нас, так что сама жизнь вносит соответствующие корректировки и в стихи. Чёткими высказываниями, искромётной строкой остаются в памяти и стихи «Шпиль империи» о подвиге ленинградки Ольги Фирсовой, которой «маскировать / от бомб в упор / пришлось родной / голодный / город», «по золоту водя / малярной / кистью». У поэта значительная концовка стиха, исключающая какие-либо возражения: «У смерти – честная цена. / Потомок, верь, / её не зря платили…/ Коль низкой кажется страна, / Себя измерь / По той великой девушке / На шпиле!» Пробивают до глубины души и стихи «Руки матери», посвящённые матерям, не дождавшимся сыновей с Великой Отечественной, что полегли на её бескрайних полях, стихи, напоминающие балладу: «С войны дожидалась сыночка / Старушка на Брянщине / Где-то…»

Д. Дарин мастер рассказа простых историй, высвечивающих судьбу человека, ему веришь, как в стихах «Медаль», «Похоронка», когда накатывает что-то и не высказать. А вот «Случай в ресторане накануне Дня Победы» – пример яркого диалога в поэзии, с которым он успешно справляется, проявляя бойцовскую наступательность и петербургско-ленинградскую твёрдость. Эти истории нужно читать, они никого не могут оставить равнодушными.

«Дети и война – нет более ужасного сближения противоположных вещей на свете», – считал Александр Твардовский. Но история повторяется, Победу нужно опять отвоёвывать: уже для детей Новороссии. И Дмитрий Дарин на передовой, владея в совершенстве хлёстким пером, его оружие – смелое открытое слово, кричащее болью, осознанием и нашей вины за происходящее, когда немым укором смотрят на нас детские глаза «в глухом захлопнутом подвале»: «И если кто-нибудь попросит / Сказать, за что я сердце рвал, / Отвечу так – за тот подвал, / Где плачут дети Новороссии!» Поэт является членом Союза писателей Луганской Народной Республики.

Дмитрию Дарину удаются многие стихи, благодаря естественному, лёгкому и вдохновенному полёту души. Тогда они почти безупречны. Его «Кувшин», наполненный «сознаньем, верой и любовью», помог поэту создать сам Господь, а  вот «Кувшин» Алексея Ахматова рождался в муках. Поэтому сопоставлений здесь не получится. Дмитрию Дарину свойственна крылатость выражений, он всегда конкретен и прямодушен, сражая блеском отточенных фраз: «Любовь – амброзия души! / Она – венец, она – причина! / О смертный! Береги кувшин, / А не осколки от кувшина!»

Лирический герой в поэзии Д. Дарина всё-таки вынужден собирать и осколки, в любви ему явно не везёт. И поэт говорит о любви то иронично, то страстно, то играючи. А высшая «любовь долго терпит, милосердствует, не превозносится, всё переносит», как сказано в Писании, но она мимолётна и быстротечна в поэзии автора. «Из Парижа с похмельем», в привычном мотиве, его герой рассказывает о любви достаточно высокомерно, чувствуя свою «кровь дорогого разлива»: «Сядь, француженка, к русскому ближе, / Я тебе расскажу про народ…/ Знай, что лучшее в вашем Париже, / Ты со мною лишь сможешь понять». Русский человек всегда жил сердцем, в этом и заключается его уникальная особенность – «русский феномен», непонятный европейцам. Но «не всякую страсть любовью можно назвать, когда в сердце Господа нет», – подтверждает и один из персонажей повести Д. Дарина «Барак».

Любовь может быть и мечтой, вечной и несбыточной, к которой нужно стремиться, и которую невозможно достигнуть, как в романтических стихах «Мадонна с невскими глазами»: «В её глазах со льдинкой синева, / В её глазах заплещется Нева, / И пусть выходит синь из берегов, / Всегда как наводнение – любовь».

Книга прозы Дмитрия Дарина «Русский лабиринт» отмечена премией Союза писателей России – «Лучшая книга 2013-2015». В самом названии зашифрована безнадёжность тупиковых ситуаций нашей действительности, когда нужно искать выход, делать выбор. Повесть «Барак» – тяжёлый и жёсткий разговор о русской жизни, её «лишних» людях, давно ставших ненужными стране. Об «унижении русских в их собственном сердце» ещё говорил историк Николай Карамзин. Дмитрий Дарин вскрывает острые проблемы общества, наступая на самые болевые точки, предъявляя воочию его социально-психологическую историю болезни. Не секрет, что по укоренившейся русской традиции: быть несчастными вместе с людьми проще, чем счастливыми вместе с ними. Закон жизни неоспорим – счастливые правы, а несчастные виноваты сами в своих бедах. Так уж повелось на Руси. Настоящая литература всегда выворачивала душу наизнанку.

Главный герой повести Сергей Васильевич Соломатин, бывший инженер, – Платон (имя, полученное за философский склад ума), – ставший жертвой «чёрного риэлтерства», исследует «предел выбора своего». Хотя есть ли тот предел? Перед нами мрачная картина: двухэтажное деревянное здание барачного типа, куда «выселяли людей из своих старых квартир за неуплату коммунальных платежей, или ещё за что-то… но как здесь можно было жить, не знал никто, даже они». Здесь всё гораздо конкретней, более сгущены краски, чем даже в мрачном «Подвале» Бориса Краснова. А вот, как безошибочно об этом напишет и поэт Анатолий Аврутин, прочитав повесть Дмитрия Дарина: «Ещё по чарке?.. Истина в вине…/ И, поблуждав по горе-белу-свету, / Ты здесь, в «Бараке», будто бы на дне, / Где освещенье есть, а свету нету».

И сколько по России таких «отверженных» и «оскорблённых», кому они интересны?  «Бездомие какое-то в крови», – замечает Платон. Не общая ли это беда новой России? Платон хочет «не сопротивляться добру», верит – «оно неминуемо будет», но сокрушается о том, что «не принимает в себя человек добро». У Платона собственная теория – «непротивление добру», продолжающая и дополняющая известную толстовскую – «непротивление злу насилием». Главный герой достоверен и убедителен, в беспросветной череде дней он не перестаёт искать смысл. «Основа, она – в сердце», – говорит Платон и окружающим его людям. И то же время ему не хватило веры, чтобы принять добро, которое он так долго ждал, и в конечном, моральном итоге, – он не смог сразу раскрыть душу навстречу добру. Впечатляет и образ бывшего солдата, Ивана Селивановича Гриценко, участника почти всех крупных сражений Великой Отечественной войны. Трагедией стала для него кража боевых наград, весь смысл героической жизни Ветерана, как называли его соседи по бараку, был отлит в этих медалях и орденах. «Мирные годы  – только ветки от основного ствола Победы», – вспоминает он прожитое, ведь потом ушло что-то ключевое, всё уже было «не во имя» яркой цели. О ветеране, забытом своей страной, Д. Дарин скажет в стихах, которые можно адресовать его герою: «В России брошенный солдат / Пил горькое вино – / У нас ведь правды не найти, / Пусть будет хоть такой: / Кто до Берлина смог дойти, / Не смог дойти домой». Но не все образы в повести вызывают полное доверие, некоторые где-то нереалистичны. Мы наблюдаем нечто театральное – круговорот действующих лиц, меняющих маски: Салтычиха – определённо нарицательный персонаж, Шелапут, Артист и многие другие, втянутые в жизнь, в чём-то напоминающую искусственную художественную игру. И печально то, что автору порой не хватает сочувствия к своим героям, понимания их непростой ситуации. Русская литература никогда не исключала жалость к человеку, ведь только сострадая друг другу, мы приближаемся к Богу. Д. Дарин словно безучастен к судьбе отдельных персонажей, хотя это тоже право писателя, его позиция. Добро и зло – вечная тема повести «Заваль». Зло умножается гораздо быстрее добра, оно пагубно и заразительно. Новые реалии вызывают к жизни и новые темы, и новых героев, порой откровенно заменяя их на отрицательных.

Широкий спектр вопросов социально-экономической, культурологической, литературно-художественной проблематики освещается и в публицистике автора. Возможно, он иногда категоричен, даже консервативен, как знать, ведь на те или иные вещи могут быть различные точки зрения, но главное, что в своём творчестве Дмитрий Дарин ставит важную и значительную задачу – пробуждение духовности русского народа, возрождение его нравственных ценностей: воли, патриотизма, любви к Отечеству. И достаточно успешно с ней справляется.

 

 

«Плач по деревенской Руси»

Что было всегда наиболее ценно в поэзии? Конечно же, искренность, особенно в наше напряжённое время. Человек не может до бесконечности играть чужие роли, изображать успешность, да, и жизнь отнюдь не спектакль, когда вдруг захочется услышать сокровенное, заглянуть в собственную душу. Поэт Владимир Скворцов и обращается к душе, уставшей от долгого пути, отдохновением приходят строки его стихов, что пишутся, по словам автора, не по заказу и не забавы ради, поэтому и спасают от жизненных тревог и разочарований. Он автор более десяти книг. Благодаря активной общественной, журналистской, литературной деятельности, возродил в 2003 году журнал «Невский альманах», став его главным редактором. 

Родился Владимир Степанович в деревне Климовщина Новгородской области. Об этом пишет с юмором в очерках из будущей книги «В зеркалах природы»: «У нас в маленькой Климовщине было семь Вовок, и среди них я – самый младший! Это имя тиражировалось повсюду, оно было у всех на устах – и обожествлялось» До восемнадцати лет он жил в деревне. Отсюда и приобретённая деревенская закваска, русская поэтическая почва – подлинно народная, близкая к национальной, истоки которой в любви к родному дому, родной земле, родному слову. Тогда не нужно излишне мудрствовать: изначально ясны и прозрачны помыслы поэта, наполненные живительной силой сопричастности всему земному: «И кровью понял я, что надо / мне делать и куда идти, / И повстречались, как награда, мне люди светлые в пути». Многим нравится доступность и открытость в понимании его поэзии, что, безусловно, громадный плюс, хотя и не всё. Владимир Скворцов – автор признанный и популярный, о  нём охотно и часто пишут, и вовсе неслучайно, его стихи словно уравновешивают хаос тревожного мира, наполняя душу гармонией и светом, вселяя неизбывную надежду. И хочется ещё раз, под иным углом зрения, пристальней вглядеться в творчество поэта, найти что-то своё, новые, невидимые ранее грани таланта, глубже понять сокровенную суть загадочной русской души.

Предпочтение автор отдаёт теме Руси. И  стихи, где «сельский слышится мотив», действительно лучшие. Все русские писатели стремились передать связь человека с его родовыми корнями, близость с землёй предков, данную нам как великую ценность. Лирический герой В. Скворцова, как в зеркале отражает и истинную сущность самого поэта, что среди тысячи жизненных дорог находит единственную – дорогу домой, где настоящая Россия, напоминающая страну детства: «Мне в России Руси не хватает! / Я в столицах стал глухонемой, / Я – чужой в каждой алчущей стае, / потому-то и тянет домой! / Не хватает черёмухи русой / и заботливых маминых рук, / возле печки побеленной русской / задушевной беседы старух…» Когда рвутся и теряются связи народа со своими корнями, с теми местами, где каждый из нас родился и вырос, тогда теряется и духовное, что создавалось веками. Истончается историческая нить, соединяющая поколения. «Мы деревни свои мордовали – стали сами почти без лица», – сокрушается автор, разделяя общую боль, сопереживая простым людям, которые и составляют настоящее богатство России. И звучат горькие строки стихов «Искал я старое селенье…»: «Иваны, Яковы и Маши – / ушли в иную параллель…/ Осиротели сёла наши – / страны великой колыбель». Но В. Скворцов не был бы поэтом, не даруй он хоть толику надежды: «Там, словно сердцу в утешенье, / светилась лилия в пруду». В стихах «Плач по деревенской Руси» он не скрывает личного неприятия города, равнодушного к человеку, молча взирающего на его одиночество: «Город клокочет / Безликостью нудной, / Чем многолюдней он, / Тем безлюдней…» И лишь родина далёкого детства, как исцеляющий глоток криничной воды, врачует исстрадавшееся сердце: «Мне б из ручья / Напоить своё тело, / Частью природы быть – / Не надоело! / Сосны и ели – / Не надоели…/ Был я там юноша, / Здесь я – старик». Широта родного края, его просторов даёт автору колоссальный прилив духоподъёмности.

Писатель Владимир Крайнев, характеризуя книгу Владимира Скворцова «Качели памяти», делает сравнения его стихов с поэзией Сергея Есенина. Но хоть наша жизнь и соткана из всевозможных ассоциаций и неожиданных сопоставлений, здесь я бы всё-таки не рискнула проводить прямые параллели. Поэтов объединяет крепкая русская почва, но у Владимира Скворцова новые темы, и он раскрывает их по-своему, уходя от опасного подражания, и в его стихах нет похожести известного есенинского стиля, которым так грешат многие поэты, стремясь достичь совершенства, каким владел непревзойдённый лирик прошлого столетья. А вот с Константином Паустовским, романтиком советской эпохи, перекликается, хорошая проза которого похожа на стихи: «Поэзия всюду, даже в траве. Надо только нагнуться, чтобы поднять её», – напоминал русский прозаик в рассказе «Михайловские рощи» чьё-то знаменитое высказывание. Отступает утомительная городская суета, и нам открываются любимые пейзажные зарисовки Владимира Скворцова – «Весна обетованная»:

Сквозь облака лучи // в зарю вплетаются,

там, где бегут ручьи, // следы останутся.

Иду в желанное // село воскресное,

обетованное // и поднебесное.

На берегу сосна // за речку тянется,

вот-вот шагнёт она – // обрыв останется.

Под громкий птичий грай / /звенит струной ветла!

Тогда природа – рай, // когда душа светла!

Меня счастливей нет! // И мне мечтается,

что не померкнет свет, // в душе останется.

Писатель должен нести и радость, хочется верить, что при всей трагичности нашего бытия, будет жизнеутверждающий финал. А иначе, зачем литература? Проникновенной песней малой родине льются и прозрачные строки стихов «Ранняя весна, Масленица»: «Деревня тихая моя / весной прозрачна и лучиста, / ещё заснежены поля, / а в небе – солнечно и чисто!.. / Меня узнав издалека, / синица веточку качает, / журчит у мельницы река / и жизнь собой обозначает», – которым отзываются и стихи Н. Рубцова, Д. Ковалёва, Н. Тряпкина, А. Прасолова.

 «Россию нужно заслужить», – справедливо считал русский поэт Игорь Северянин. Сегодня думают иначе, поэтому о России пишут все. Не очередной ли это престижный проект? Вместо чувств остались сплошные проекты. Честнее было бы молчать, если «любовь к родному пепелищу» не выстрадана. Немало стихов Владимира Скворцова являют собой гражданский пример служения России. Не о гражданском ли стихе так сокрушался поэт Алексей Ахматов, причисляя его к чему-то уродливому «в семье российского стихосложенья»? Владимир Скворцов наоборот, этим «грешит», но, как говорится, не было бы грехов пострашнее. Он хлёстко и метко обличает различные моменты нашей жизни, выхватывая существенное, не пытаясь всем понравиться, конечно же, автор не принимает такой новой России. А как её принять человеку честному? Стихи «Любить Россию стало ремеслом» заслуживают полного внимательного прочтения:

Который раз: всё прошлое – на слом!

Глаза слезятся от словесной пыли.

Любить Отчизну стало ремеслом,

чиновники Россию полюбили!

 

Сугробами духовность занесло,

тусуются таланты на пирушках…

Любить Россию – это ремесло

всех лицемеров, рвущихся к кормушкам.

 

И чтобы длилась Божья благодать,

купив себе пиарщиков по списку,

спешит политик в храме побывать,

возжечь свечу, подать свою записку…

 

Коммерция витает над Кремлём,

утрачены любовь и состраданье…

Служить России стало ремеслом

тех, для кого прислуживать – призванье.

Но любить – не значит только обличать, не значит лишь о плохом – это, прежде всего, личное внутреннее отношение к Отчизне, наполненное трогательной нежностью, как к женщине, когда «любить Россию – это боль терпеть, / которая выматывает душу…/ Любить Россию – ощущать себя / Владыкой мира и листочком вербы / И грешным быть, но, путь земной пройдя, / не потерять ни Родины, ни Веры». Мы часто повторяем цитату известного классика о том, что мир спасёт красота, да, бесспорно, но сегодня, когда нужно спасать уже саму красоту, мир однозначно погибнет без человечности и милосердия. Автор не лишен сострадания к людям, все взаимосвязаны в общем круге вселенной, о чём он проникновенно и говорит: «Мы все по-своему несчастны, / внутри у каждого – слеза. / Всё потому, что мы причастны / к тому, что видели глаза».

Многолики картины современной России, что рисует остро заточенное перо поэта. Правду нужно отвоёвывать, быть деятельным. Этому доказательство стихи: «Борщевик» – своеобразная пародия на нашу действительность, отравленную «чуждым духом», непростительно забывающую свою культуру; «Как много Власовых в России!», обрекающих её на позор, «духовный учиняя мор»; «Кругом разврат / и дикая торговля…/ Я буду жить наоборот!», свято чтя начертанное Писанием; «О русских церквах» – о славянском народе, отринувшем веру православную, и до сих пор не нашедшему дороги к Храму. Пронзительны строки стихов «На сенной», они врезаются в память образом старой нищей женщины: «Моя ль вина, что вновь разруха, / что с тощей сумкой по Сенной / бредёт блокадница-старуха, / как символ Родины больной?» – так же никому ненужной, как и забытый ветеран Дмитрия Дарина. Как знать, здесь есть вина каждого, ведь не сохранили единую и общую державу. Мечталось о свободе, а получили, как пишет  автор, «лжесвободу», масскультуру, утопающую в безыдейности, разъединяющей славянскую общность, нивелирующую русских людей. Безыдейность, к сожаленью, становится основной темой в творчестве современных художников. В. Скворцов к подобной когорте творцов не относится. Совесть, справедливость не даёт покоя его неравнодушной душе, в то же время поэт где-то чрезмерно увлёкся негативными моментами современной России, в некоторых стихах встречаются стереотипность, какие-то лубочные штрихи и повторяющиеся зарисовки, шаблонность сюжетов. Он как будто вжился в освоенную до мелочей проблематику, похожие ситуации, когда разносторонний талант автора позволяет ему гораздо сильнее выразить себя и в других темах.

По ходу прочтения его стихов – можно составлять афористичный цитатник: «У кого ума палата, / у того пуста сума, потому что кроме злата / есть достоинство ума!.. / потому что кроме власти / есть и правда на земле…» А ещё есть «чувство счастья и любви!», значащее гораздо больше материальных благ, – «нечто большее, чем жизнь!» Есть в мире и женщина, что подобна святой, исцеляющей душу и тело любовью, когда лирический герой В. Скворцова по-русски пропивает свою жизнь, блуждая в безверье и страхе: «Я звал её и пил заразу… – и вот тогда к нему, – пришла с решимостью посла / спасать от всех позоров сразу…/ с любовью женщина пришла!»

В. Скворцов – искренний певец природы, её русских полей, но и великий город Петербург, впитавший ахматовский дух, его «столица муз и красоты» так же дорога поэту, равно, как и многим другим художникам. Вечно искусство и вечны творцы, составляющие вместе тайну мирозданья: «Не канут праведники в Лету, / Им суждено светить и греть! / И честь для каждого поэта – / Здесь жить,  / творить и умереть…» Литература – не бегство от реальности, а порой единственная возможность сказать правду, возможность выстоять, остаться человеком и сохранить душу: «Я нередко падал на колени, / чтобы вновь подняться над собой…» – скажет В. Скворцов. Но не только в этом сила поэзии, она должна возрождать национальное самосознание, вызывать чувство гордости за свой народ, Родину, её язык, великую русскую культуру, объединяющую нас:

Как звучат слова неудержимо:

благородство, родина, народ!

Совесть не зависит от режима,

гордость не родится в недород.

 

У великих слов – единый корень,

в них фундамент из одних пород!

Триедины в радости и горе

благородство, родина, народ.

 

Даже слово русское – природа

с тем же корнем, в том же узелке!

Русский дух и русская порода

матрицей таятся в языке

(«Русская матрица»)

Талантливый человек, как правило, многосторонен. Новые грани таланта В. Скворцова открываются и в прозе. Настоящие звёзды не блестят, а притягивают своим благородным мерцанием. Так и повествования автора не сражают чем-то ультрамодным, а берут за душу безыскусной строкой. Простое всегда лучше сложного. И В. Скворцов не мудрствует, а идёт изведанной, «знакомой дорогой», что ведёт его в детство. Эти удивительные воспоминания он запечатлел в небольших рассказах, которые войдут в его будущую книгу «В зеркалах живой природы». О той счастливой поре он напишет поэтически: «Был я маленький когда-то, / – Жил беспечно и светло, / Так бы каждому везло!», и «…где-то там черёмухи над речкой, / Благоухая, помнят обо мне» (книга «Избранное»). Очерки «Заяц» и «Утки» наполнены радостью общения с природой, передавая богатство неброской красоты средней полосы России, воспетой ещё К. Паустовским: «Очень жаль, что всю прелесть детства мы начинаем понимать, когда делаемся взрослыми», – писал он. С годами мы чаще и чаще возвращаемся в свой Дом детства, который был дан каждому из нас от рождения. Там было всё совсем другим: ярче светило солнце, был бесконечным день, и сердца были открыты навстречу добру и любви. В. Скворцов так же верен вечным первородным истокам, помогающим жить. Он говорит о родном языке русской души, вспоминая Н. В. Гоголя. Человек должен сохранять в себе трогательное и бережное отношение к природе, ко всему живому, полученное в детские годы. «Звери и птицы имеют право на жизнь не меньше, чем люди…» – рассказывается в очерках. Всё самое лучшее в нас – из поры детства, что и спасает на жизненном пути. Творя добро, мы делаем мир и людей счастливее, а значит, находим и собственное счастье, как нашёл его поэт Владимир Скворцов.

 

«Империю так жаль…»

Ирина Сергеевна Моисеева – один из известных представителей классической петербургской школы, придерживающийся устойчивых литературно-художественных традиций. Автор трёх поэтических сборников и книги прозы, занимается филологическими исследованиями. «Спокойно – широко / и коротко – украдкой / Стихи писать легко, / И радостно и сладко» – такими жизнеутверждающими строками начинался её поэтический дебют. Но может ли быть всегда «сладким» творческий путь поэта? Возможно, если попытаться обходить стороной злободневные темы, и совсем немыслимо, если видеть то, что скрыто от других. Поэзия Ирины Моисеевой сразу поражает яркой метафоричностью, которой дано рассказать больше и убедительней, чем целым томам сочинений, впечатляет насыщенным колоритом, масштабностью значимых образов. «Помилуй, какое везенье! / Какое везенье с утра! / Литровая банка варенья / Низвергнула сладость нутра! / Но сладость не скисла, а сгоркла / И вкус потеряла, и цвет…/ Лежало на блюдечке горкой / Варенье, которого нет…/ На банке, меж тем, говорилось, / Что это варенье варилось / В Союзе, которого нет». Всё предельно понятно. В каждой строфе заключена не одна метафора, они наслаиваются друг на друга, и весь мир в стихах И. Моисеевой словно вращается на метафоре. Усиливаются акценты и в произведении «Империю так жаль, что нету сил...»:

Империю так жаль, что нету сил.

В ней всякий был сыт, пьян, спокоен, славен…

Проклятый варвар около трусил –

Где подкупал, где просто лавы ставил.

Империю так жаль, что нету сил.

Великий Боже! Что она отныне?

Вонючий варвар ведра выносил

И выливал на павшие святыни.

Он грабил, грабил, грабил, убивал.

И снова грабил, грабил, грабил, грабил.

Он все разрушил и завоевал.

И ничего на месте не оставил.

За волосы по пням и площадям

Он труп тянул, чтоб властью насладиться.

Лишь пот бежал по шрамам и прыщам,

Кочевнику на месте не сидится.

Империю так жаль, что нету сил.

По выцветшим обоям пыль кружится.

Империю никто не воскресил.

Но дикий варвар злится, злится, злится.

Сегодня слово «империя» стало крамольным, а ведь автор права, тонко уловив болезненные нюансы смены эпох: именно Империя хранила нас всех под своим сильным крылом, не исключая, а наоборот учитывая национальные особенности каждого. Разделившись на части, мы разделились и во времени, распались в пространстве. Кто мы стали в клокочущем и истекающем кровью мире? Цикл «Девяносто третий год», включающий шесть стихотворений, исторически связывает и Русь, и современную Россию, охваченную перестройкой, которую сложно назвать подлинной историей, сломавшей тысячи жизней, ставшей олицетворением несбывшихся надежд. Автор, как говорится, в выражениях не стесняется, смело и дерзостно называя вещи своими именами, обращаясь и к высшим силам, когда больше не к кому: «Продажные твари и лживые речи / И в поисках рая пустые скитанья. / Что, если не будет обещанной встречи? / Ведь нам не по силам Твои испытанья». Да, и через двадцать с лишним лет после распада страны по сути мало что изменилось. Столыпиных у нас не появилось, как говорит Дмитрий Дарин, приводя убедительные и результативные примеры дореволюционных российских реформ в публицистической статье «Лицо России не тени, а синяки». Ирина Моисеева, вычерчивая пространственные параллели, более сгущает краски, будучи беспощадна в своём желании сказать истину: «Я слышала, его Борис Кровавый / Назвали. Но не слишком ль это пышно? / Как будто бы в жестокостях его / Присутствует высокое начало, / А не паскудный шкурный интерес. / Куда вернее Борьки-упыря / Ему пришлось бы простенькое имя». И всё-таки трагедия и вера ходят рядом на Руси, если надеяться не на кого, то всегда помогает только молитва: «Свеча, что ребёнок из церкви несёт, / Что гаснет… но не угасает! / Светла, как надежда, что что-то спасёт, / Когда ничего не спасает».

К чему же стремились мы, какой свободы жаждали, и все ли получили ожидаемое?  Ирина Моисеева даёт жёсткую и откровенную оценку периоду распада, а даже точнее, развала страны, и что непростительно, процесс этот продолжается до сих пор. «Ну вот, мы проданы. И куплены / А некоторые и убиты. / Глаза печальные потуплены, / Пути-дороги перекрыты. / Толпа бесстыжая, болезная / Спешит рассеяться по свету. / И жертва наша бесполезная…/ Да никакой и жертвы нету». Вот вам проекция «счастливого» будущего. Как тут не вспомнить и строки поэта Алексея Ахматова: «Нас продали оптом, почти что задаром…» История не терпит  сослагательных наклонений, не терпит фальши, односторонних взглядов на многие вещи и события, для неё  ценнее всего была и остаётся правда. Хотя мы за основу почему-то выбираем один цвет, когда автор может взглянуть на те или иные моменты со стороны, проанализировать происходящее, показывая его во всей многогранности, не деля на части: «Смотрю, как историк нынешний землю роет – / Не было красных командиров, одни только белые герои…» – справедливо замечает она, не создавая новых исторических мифов. В стихах И. Моисеевой ощущается постоянное присутствие советской эпохи, дышащей поэту в спину. Но советская почва канула в Лету, как и целая страна, что потерялась во времени и пространстве.

Поэзия автора строго подчинена законам поэтического мастерства. Иначе не объяснить и классическую манеру написания стихов «Ненавижу перемены…» Перемены не любил и народный поэт Владимир Высоцкий, у Ирины Моисеевой всё эмоционально напряжённей. Ненавидя перемены, «в целях высшего обмана» она их принимает, надеясь, что не будет дальнейшего повторения, этим же и замыкает извечный круг бытия. В ней живёт обострённое чувство вины, свойственное не каждому поэту. Это – судьба, вернее, удел правдивых творцов. Характеристики И. Моисеевой отличаются метким саркастическим рисунком, но в них нет зла. Она по-своему гражданственна, представляя нашу русскую ситуацию, ей не откажешь в идеальном политическом чутье: «Жизнь идёт. Водку хлещут как воду. / Ни просвета. Дожди за дождями. / И вожди недовольны народом. / И народ недоволен вождями». Выразительна,  накалена до предела её строка, резко обозначающая существующие и неразрешённые проблемы «нашего нынешнего всеобщего сумасшедшего дома», так похожего на подвал и Бориса Краснова, и на барак Дмитрия Дарина: «Купились милые простаки и простушки. / А ведь Гулливер отличается от гнома…» У Ирины Моисеевой нет проходных строф, порой ей не до самоиронии, с отстранённым сарказмом описывает она современное непонятное время: «В окружении сук и подонков / Сам привольно живёшь подлецом. / Дом твой рухнул. А ты на обломках / Весел духом и светел лицом». Или стихи «Мы загнаны в угол», где нет бравурного гимна России и словесных излияний о её благополучии, а лишь голая правда о человеческих судьбах на изломе тысячелетия. Для И. Моисеевой история становится уроком литературы, с которого, если задуматься, история и должна начинаться. «Чего там только не оставлено, / В былом, как посмотреть внимательно…/ Но если Родина раздавлена, / То, что уж говорить о матери», – честно констатирует автор факты, принимая Родину-мать, такой, какая она есть. Русский философ Василий Розанов писал, что «счастливую и великую родину любить не велика вещь. Мы её должны любить именно, когда она слаба, мала, унижена…»

Ирина Моисеева обладает прекрасными аналитическими способностями, при этом подталкивая и читателя к самостоятельным выводам. В её интеллектуально изощрённых стихах сквозит непринуждённая ирония, когда «вновь за провалом маячит провал», и «некому даже сдаваться на милость!», «да и душа» у её лирической героини «обносилась», «пооборвались у бедной у ней / все, до последней, мечты и привычки». Весьма оригинальна и последняя строфа данного произведения, в которой за проступающим на первом плане личным монологом видится и век, и жизнь каждого из нас: «Чем приглянуться мне новому дню? / Жизнь дешевеет! А жизнь – дорожает. / Так получилось – я водки не пью. / Как же узнать, кто меня уважает?»

Несмотря на быстро преображающуюся действительность, подлинные ценности остаются неизменны. Лев Толстой о нравственности человека судил по его отношению к слову. В слове заключена огромная духовность, теряя которую, мы лишаемся высшего. Древнегреческий философ Сократ некогда изрёк: «Заговори со мной, чтоб я тебя увидел». А что же видим и слышим мы в наш технократический век? На это и отвечает Ирина Моисеева своими стихами:

Пока нецензурная брань,

Прикинувшись русскою речью,

Простерла поганую длань

Над площадью, школой и речкой,

Глумится над детской мечтой,

Гламурна, как всякая падаль,

Любовь превращает в отстой

И требует: падай и падай!

Умылись в горючих слезах,

Да толку от них никакого.

Чернеет у всех на глазах

Высокое русское слово.

Поэт не только обличает «мир двуликий», критически характеризуя многие вещи, но и может быть по-философски лирична, принимая обычные радости, согретые добром и светом. Откровенно импонируют её стихи, написанные в благородной интеллигентной манере, с тонким прочтением смыслов: «Эта жизнь перемешана с той»:

Ну и что, что не я разгляжу

Вдалеке золотую межу,

Заплетаются тысячи нитей.

Всех рожок созывает в кружок.

Засчитается каждый шажок.

Я не стану. И вы не ходите…

Достаточно необычна и любопытна книга Ирины Моисеевой «Синдром Солженицына», это редкое филологическое исследование читается как захватывающий остросюжетный роман. Ничего подобного в таком плане ранее не встречалось, уверена, что к страницам книги буду охотно обращаться ещё не раз. Коснёмся, хотя бы фрагментарно, некоторых моментов данного повествования. В основе рассмотрения и скрупулёзного авторского анализа – хорошо известный рассказ Александра Исаевича Солженицына «Матрёнин двор» – «весьма загадочное произведение, несмотря на кажущуюся изученность», так характеризует его Ирина Моисеева, ставя конкретную задачу – «нового прочтения, освобождённого от стереотипов». Перед нами – серьёзная, аргументированная работа, колоссальный литературоведческий труд с привлечением различных авторитетных источников: исторических, художественных, социологических, культурологических, этнографических и даже статистических. Поразительно, какой критик смог бы подобное осилить?! И. Моисеева пытается взглянуть на рассказ писателя под иным углом зрения, прочитывает его в совершенно другом ключе, она не ставит цель – развенчать признанного мастера, а подвергает сомнению его творческий метод, далёкий от подлинного реализма. При этом убедительно показывает и разъясняет не только его элементарную неграмотность, ляпсусы, лексико-семантические и грамматические неточности, подводя выверенную доказательную научную базу, но задаётся принципиальным вопросом: что всё-таки важнее – жизненный взгляд на литературу или литературный взгляд на жизнь? Вечная дилемма для любого художника, от решения которой зависит его творческая судьба.

Исследование И. Моисеевой заслуживает серьёзного прочтения, хотя бы потому, что мы действительно читать не умеем, читаем плохо и крайне невнимательно, во всём слепо доверяя автору. Яркое свидетельство такому злополучному феномену и есть рассказ А. Солженицына, на многие несоответствия в котором она и обращает наше внимание. Писатель с мировым именем отошёл от реальности, от правды жизни, исказив образы своих героев до откровенной лжи, никому не ставшей во спасение. Конечно, любой художник имеет право на вымысел, но его воображение не должно пренебрегать истиной, правдой. «Условный реализм» А. Солженицына и создал «фантастический рассказ» – вполне обоснованно считает И. Моисеева. Она предоставляет свой «полностью достоверный очерк» о Матрёне, историю её жизни, кто же она на самом деле, насколько неколхозница, насколько одинокая, бедная, больная (1часть книги), затем говорит о загадочной фигуре Игнатича, прообразом которого является сам автор: неучитель, его предмет и метод, заставляющий задуматься о существенном: любит ли наш герой Россию?

Валерий Есипов – историк, писатель, исследователь жизни и творчества Варлама Шаламова – в статье «Из какого «сора» растут праведники?» сообщает массу дополнительных фактов, связанных с сюжетом произведения Александра Солженицына. В частности, знакомит с реальными прототипами персонажей, описанных в рассказе «Матрёнин двор», и практически не имеющих с ними ничего общего. Здесь непростительно, как замечает В. Есипов, «литература и реальность расходятся», хотя А. Солженицын и взял за основу «подлинное происшествие», «рассказ полностью автобиографичен и достоверен», что подтверждает и И. Моисеева в своей книге. Все в нём воспроизведено, как было. Когда в бытовой действительности, Матрёна Васильевна Захарова, возведённая Солженицыным в ранг великой «праведницы», – обычная самогонщица, что и стало причиной страшной трагедии. Задумываешься о правде искусства, о его силе, о роли и значении в нём вымысла.

Обидно, что «книгу умолчали», а замалчивание – есть вид скрытых запретов, хотя почему никому нельзя критически касаться персоны Александра Солженицына, который мог, по мнению Валерия Есипова, позволить себе критиковать целые страны и континенты? У нас принято свято чтить незыблемость литературных авторитетов, вплоть до создания о них бесконечных мифов. Но А. Солженицына сложно назвать патриотом своей страны. Да, он написал публицистическое эссе «Как нам обустроить Россию», в то же время, там нет продуктивных идей, лишь пространные рассуждения о возрождении былой России, ссылки на мысли и высказывания русских деятелей. Да, впечатляют сильной авторской манерой письма романы «Архипелаг ГУЛаг» и «В круге первом», в которых при более пристальном изучении так же найдётся много сомнительных моментов явно надуманного героизма, относящегося к его образам. Эта другая история, возможно, следующее исследование. Чтобы пока поставить точку в нашей текущей теме, будем объективны – Ирина Моисеева заслуживает как уважения, благодаря своей незаангажированной гражданской позиции, так и серьёзной заинтересованной оценки столь талантливой книги.

 

«Перелицую мир по своим законам…»

Существует множество определений любви и поэзии. Большинство из них неоспоримы и убедительны. Но всегда ли в полной мере они отражают всю неисчерпаемость столь разностороннего предмета? Ведь поэзия, как и любовь, – категория зыбкая, погружающая нас в иную художественную реальность. Каждый поэт создаёт особый индивидуальный мир. Такой мир, наполненный необыкновенной фантазией, мир, разрушающий господствующие стереотипы, устремлённый к внутренней свободе, и рисует поэт Нина Савушкина. Её стихам свойственно многомерное, метафизическое восприятие. Разве мы можем быть окончательно уверены, что наш мир единственен и нет других реальностей? Человек воспринимает окружающую действительность через коды и ищет смыслы там, где, казалось бы, они отсутствуют. «Всё равно не нащупать выхода в лабиринте», – пишет Нина Савушкина. Её творчество и есть выход за пределы ожидаемого. Да, если прозу нужно уметь читать, то поэзию нужно уметь чувствовать сердцем. Всё-таки рискнём пройти лабиринты, уготованные судьбой, попытаемся разгадать причины и следствия, таящиеся в авторских текстах.

Нина Юрьевна автор пяти поэтических сборников, обладающий сильным собственным стилем, неповторимым психологическим почерком. Редкие черты её творческой индивидуальности высвечиваются в книге «Небесный лыжник», где собраны стихи восьмидесятых, девяностых годов прошлого столетья. Этот сборник получил в 2015 году премию Анны Ахматовой. Открывается он стихами «Внутри часов», сразу втягивая нас в водоворот вещей и предметов, где всё задействовано, всё живое, где всё «внутри» имеет душу. Лирическая героиня Н. Савушкиной преподаёт нам собственные уроки в открытии вечных тайн бытия:

Мне кажется, я в этот мир попала,

как бабочка в настенные часы,

где стрелок заострённые усы

слегка дрожат в предчувствии обвала

 

внутри часов, где циферблат распух,

отведав будто времени пощёчин,

где маятник летает, скособочен,

царапая мой запотевший слух.

 

Но, оказалось, время истекло,

как спелый плод, раздавленный пятою,

и точка, вытянувшись запятою,

налипла трещиною на стекло.

 

А мне осталось, зацепившись тут –

внутри часов, как в избранном застенке,

разглядывать узор пыльцы на стенке,

где мои крылья также отцветут.

В поэзии автора важно общее впечатление стиха, отдельные строки порой ничего не говорят. Её произведения не просто цитировать, не потеряв ускользающую нить смыслов. Словотворчество Нины Савушкиной лишено внешней красивости, она делает интонационный акцент на целые фразы, при этом художественно добиваясь познания подлинной природы человека. Задача литературы, а значит, и поэзии заключается в перевоссоздании вселенной, перевоплощении мёртвой, аморфной материи. Увидеть мир в совершенно ином свете, придав ему и философское звучание, и образную метафоричность, словно заснять его сверху, чтобы затем спроектировать нашу жизнь во всей многогранности, дано её «Небесному лыжнику»:

И мы, с изнанки облака прошив,

глядим, как ослепительно фальшив

знакомый мир с обратной стороны.

 

Но почему, фантазию дразня,

по небесам проложена лыжня?

 

Небесный лыжник понаделал лунок

и сверху наблюдает, отрешен.

Он понимает – мир многоэтажен.

Осталось ждать на третьем этаже,

когда навстречу вынырнут из скважин

те, кто внизу о нем забыл уже.

Неизменна человеческая психология, вновь «переиздавая реальность», мы, как тонко подмечает автор, «оставляем тех, кто к нам привык, / кто видел нашей жизни черновик». А вот, как удивительно она передаёт свои воспоминания, наполняя стихи забытыми ощущениями, милыми знакомыми картинами былого, связывая всё во времени, каждую деталь, и вызывая пронзительную тоску о невозвратном: «Комнату помню и розовый свет на обоях, / россыпь дешёвых конфет на столешнице гнутой. / Чашки фаянсовой край остывая под губою, / и становилось отчётливей с каждой минутой – / я проскользнула Вам в то, что зовётся судьбою, / словно в разношенный тапок ногою разутой…/ И, уходя, обещаю не делать закладок / в Книге судьбы, как бы ни были повести длинны».

Избирательно зрение поэта, когда действует принцип двойственности, ведь  обманчив и относителен мир, что бессилен перед законами отражения, мы зеркально отражаемся в нём, подчиняясь высшей воле Небес: «Моя новая жизнь незатейлива, тихо проста, / как сухого листа к неизменной земле приближенье. / Только чья-то фигура под вечер стоит у моста – / так былую меня посещает моё отраженье». В своеобразной манере, экстравагантно и даже в чём-то дерзко звучит её «Молитва», вовсе отличная от традиционной – основополагающей молитвы «Отче наш». Хотя, почему бы и нет, тем более, что Господь говорил: «Просите, и дано будет вам» (Мф. 7:7). Бесстрашия героине Н. Савушкиной не занимать, когда она обращается к Творцу: «Господи, пошли мне жизнь вторую, / или первой новый вариант. / Я своё нутро отполирую, / словно лакированный сервант…/ Буду я весьма живой персоной / лезть в глаза, вторгаться в диалог, / и тебя в молитве полусонной / умолять о третьей жизни, Бог». Философски насыщена в стихах автора и картина ночного города, удивляя метафоричностью образов, зашифрованностью смыслов переменчивой жизни, неудержимой, как летящий трамвай: «Город-кроссворд, сплетение чёрных дыр / мёртвых квартир, чьи окна давно погасли, / и золотых, в которых мерцает мир, / плавают тени, как шпроты в янтарном масле…/ Кажется, близко разгадка. Пока пряма / наша дорога. Но вдруг – поворот, кривая…/ Времени нет на то, чтоб сойти с ума, – / лишь соскочить с него, как с подножки трамвая» («В трамвае»). Рисуя яркие персонажи, Н. Савушкина наблюдательна до мельчайших деталей, точно схватывая саму суть предмета, интеллектуально фиксируя его доминирующие черты, когда любая вещь, прежде всего, может передать состояние души и порой рассказать больше любых повествований. Так, в стихах «Рыба», что «валялась на крыльце универмага / прихваченная изморосью» и, «настолько явно выражала / то, как мечта становится тоскою…», или стихи «Осётр», где «гастрономическая» тема приобретает философское содержание: «Фуршет окончен, свита отбыла…/ подобно голограмме, из стекла / мерцал осётр, но был уже не нужен...», – и автор проводит неожиданную значительную параллель: «Мы интересны до тех пор, пока / свежи, полезны и употребимы».

В центре художественного внимания Н. Савушкиной проблемы жизни и смерти, поиска истины. «Жизнь и смерть – это просто прилив и отлив в нескончаемом чередованье», – мудро заключает она. Невероятно лёгко появляются волшебные сюжеты, например, красочный поэтический натюрморт «Букет», чтобы, в конечном итоге, привести читателя к непредсказуемому финалу: «В доме моём догорают букеты – / жертвенники юбилея…/ Мне-то казалось, что финиш далёк, и / вся не исчезну я, сгинув. / Но с каждым днём всё бестактней намёки / астр, маттиол, георгинов». Ошеломляет поэтесса не только размахом фантазии, в первую очередь, потрясает обнажённая натуралистичность её персонажей. Произведение «Старуха ночью» – это чья-то одинокая смерть. Как возможно такое представить, предугадать последние шаги уходящей жизни, не знаю, видимо, ещё одна очередная тайна поэзии. «Старуха спит. Ей надоело / всё, что упорно не даёт / её грузнеющему телу / в последний двинуться полёт…/ Скорей у жизни на излёте / в прощальном приступе тоски / стянуть с себя излишки плоти, / как пропотевшие носки…/ Она уже почти у цели…/ Вдруг – свет. За дверью унитаз / журчит. Она бредёт к постели. / Она жива – в который раз». Или ещё один кошмарный психологический момент в других стихах – характеристика человеческой слабости: «Старость подкралась походкой звериной, / чтобы распять это тело в халате на / буром диване, пропахшем уриной». Вот, вам и мозаика парадоксов, нарисованная в ключе аллегорий, обнажая, выворачивая нутро жизни. Здесь в одном флаконе: театр абсурда, гротеск и абстракция, гиперболичность, пародия на бессмысленность человеческого существования, и бросающийся в глаза злой сарказм, исключающий иллюзии и надежды на будущее. Поэтому, даже отдавая должное талантливому воображению поэта, крайне трудно воспринять образы, запечатлённые ею. Николай Кузанский, философ эпохи Возрождения, писал о том, что «невозможность вместить образ происходит от внутреннего неподобия образу».

   И всё-таки герои Н. Савушкиной вне времени, им удаётся увиденное однажды соединить с бесконечным. Возможно, одно из лучших стихотворений автора – «Пансионат», где ностальгически чувствуется дух невозвратно исчезнувшей эпохи, тревожащий душу родными приметами, знакомыми вещами: «Однажды, совершая променад,  / случайно забреду в пансионат / заброшенный, поскольку сзади он / являет заржавевший стадион…/ Здесь хочется застыть и замереть, / и, жизнь свою поворотить на треть, / купить путёвку в давнишний покой, / остаться здесь – ничьей и никакой…» Психологичны её пейзажи, в которых «реанимация природы» затрагивает и природу человека, повторяющуюся уже в совершенно ином «существованье». Поэтесса  впечатляет новизной зарисовок, привлекает философско-лирической манерой письма, артистичной образностью, создающей определённый фон, в центре которого всегда чья-то жизнь и судьба: «Март. Авитаминоз. / Снег, растоптанный в прах. / Перхоть пыльных мимоз. / Вспышки солнца и слёз / в непривычных глазах…/ А судьба, что предрёк / для себя наперёд – / лишь прозрачный намёк – / пустоты пузырёк, / запечатанный в лёд». Отличающаяся особенность поэзии Н. Савушкиной – постоянное столкновение простого и сложного. Она словно «подгоняет» «свой сложный взгляд под простые вещи». На этот счёт французский писатель, публицист Альбер Камю считал, что «абсурдно столкновение между иррациональностью и исступлённым желанием ясности».

Вот и вечная тема творчества, значения слова, судьбы поэта зазвучала в стихах Н. Савушкиной по-иному, в непривычном мотиве, уводящем от классического восприятия. Наш нынешний век равнодушен к слову, оно стало уделом избранных. «Выпала карта мне – карма – вольный стрелок», – говорит автор, имея ввиду непростое дело поэзии. Саркастически относится и к мастерам слова, неспособным противопоставить себя «новым хозяевам мира», когда «немы поэты, будто губы спеклись. / Нас затопила чиновничьей речи слизь, / в ней захлебнулся бунт наш косноязычный». Смело и откровенно излагает своё жизненное и творческое кредо, избрав необычную форму обращения к предполагаемому «Почитателю»:

Вы мои стихи, как почитатель,

почитав, сглотнёте, словно слизь.

Я не знаю, кстати ли, некстати ль

наши мысли вдруг переплелись.

 

Вы напрасно морщите над книжкой

злые скобки воспалённых губ –

вход туда для вас закрыт задвижкой.

А реальный мир настолько груб,

 

Не пристало пяткам носорога

вытворять классические па...

Вам от жизни перепало много,

но судьба была не столь слепа,

 

разливая души в оболочки,

словно во флакончики духи.

Если вы не стоите и строчки,

то на кой вам чёрт мои стихи?

 

Не жалует Н. Савушкина и собратьев по перу, на свой манер перефразируя известные ахматовские строки: «…не понять, из чего растёте – / из легковесного сора, словесного сюра?» У неё готов конкретный «Рецепт» на все случаи жизни: «Мёртворождённый опус идёт с лотка. / Свежая падаль, как карамель сладка, / благоухает, эстетам нюх обжигая…» Кто застрахован от этого? Грешили даже великие. Критика автора справедлива, хотя и беспощадна. Поэзия тем и хороша, что её не всегда можно подвергнуть точному анализу, о чём автор и говорит в стихах «Таланты и поклонники», показывая нелепость, вторичность различных трактовок оригинала – первично лишь само творчество: «Взопрел, озарился, катарсис поимел, / очистился, протрезвел, приобрёл e-mail. / По-прежнему от поэзии ты далёк, но / стал критиком, в анатомию текста вник, / и вот расчленяешь тщательно, как мясник / останки стихов на кости, хрящи, волокна». Действительно, что мы знаем о творческом процессе, стихи – не любимые вещи, к которым привык, их по полочкам не разложишь. Но стихи Н. Савушкиной и «не расчленишь», тем более её не уличишь и в повторе чужих произведений, заимствовании чужих идей. «О лопату звенит лопата / неповторимой музыкой плагиата», – озвучит она болевую тему, сопутствующую художникам во все времена. Остроумно иронизирует о тех, кто пишет шаблонно, схематично, эта обобщённая «картина маслом» знакома: «В ней неизбежны храмы, поле, приволье,  / и на пяток берёзок – щепотка боли».

Тексты Н. Савушкиной обжигают свежестью ощущений, они новаторски и остро-модерны. Безудержная авторская фантазия будит и в читателе застывшее воображение. Только сложно сочетать реальность и чудесный полёт. «Зачем ты мне воображенье / когда-то даровал, Господь? / Недужное его броженье / мне выворачивает плоть», – признается она. В стихах поэта прослеживается особая ритмическая организация: чередование рифмованных и нерифмованных строк. К примеру, как живописные стихи «Венеция», удивляющие колоритными красками, струящейся чарующей песнью, эфемерными, неземными образами:

Закрою глаза, и откуда-то сверху увижу

цветных берегов ожерелье, упавшее в жижу

лимонно-зелёную, цвета сухого мартини.

Рассыпались бусы – их не удержать, не найти, не

вернуть их Венеции – неуловимой сеньоре,

скользящей по кромке стихии, роняющей в море

и туфлю гондолы, и пояс из мраморных кружев,

небрежным движеньем границы природы нарушив.

 

Чугунные веки с трудом поднимают мосты, и

светлеет вода, заливая глазницы пустые.

И прочь отплывает из сна, перспективы сужая,

Венеция, словно фантазия чья-то чужая.

Н. Савушкина великолепный мастер не только пейзажа, но и портрета, который она стремится приблизить к художественному совершенству. Родители поэтессы были живописцами на Ленинградском фарфоровом заводе имени М. Ломоносова. С детства, видимо, и сформировалось у неё утончённое понимание красок. Эффектны поэтические портреты: «Старой поэтессе», правда, где-то настораживая явно безжалостной цветовой палитрой, «Асоль» и «Анти-Золушка», поражающие игрой света и теней, слегка приправленной долей цинизма, «Ровесница», которую поэту совсем не жаль, ведь предана мечта юности, «Старая Золушка», надоевшая всем, и школьная подруга, оставшаяся в коридорах памяти, заслужившая едкое словцо в свой адрес. Страшна, груба, безобразно натуралистична и война в совсем не детских стихах «Пупсик». Вообще, у И. Моисеевой, как она сама пишет, даже «солнце в облаках застряло сгустком желчи». В книге «Небесный лыжник» мир и люди обвиняются в жестокости и безразличии, немало разящих и ядовитых определений, но с этим особо и не поспоришь, хотя хотелось бы иногда более осторожного и бережного обращения поэта со словом.

Наша жизнь далеко не однозначна. «Сквозь текст судьбы, обламывая рифмы», автор пишет и собственный портрет – «Alter Ego» – другое «Я», настоящая сущность, скрытая от посторонних глаз, может даже – придуманная лирическая героиня: «Не возвращайся вспять по моим следам, – вряд ли они тебе ныне придутся впору. / Ты велика, но я тебе не отдам / строфы и рифмы, что мы словили в пору / райских блужданий по пригородным садам». / Я воссоздам их, не обращусь к дублёру. / Мне без тебя просторнее будет там». Очень удачные стихи – «SILJA LINE» – иносказательное повествование, построенное на контрастных меняющихся образах, их героине «не суждено попасть ни в одну каюту», но зато, «если вся жизнь – корабль», есть единичный шанс пройтись «по её салонам и потаённым палубам».

Трогателен мир детства, что возрождается в стихах поэта, – её когда-то «оставленная Помпея». И тревожен, пронзителен миг ярчайших воспоминаний в стихах «Гроза в детстве», когда мир внезапно меняется, каждое мгновенье, и мы бессильны остановить время, но можем оставить в нём частицу себя: «Свет раскололся. Осколки рухнули в лес. / На горизонте алый набух надрез. / Ширмой дождя завешены все пути. / Мама, ты завтра не сможешь меня найти. / Гром – перебой в небесном сердцебиенье. / Дом погребен под мокрым пеплом сирени». И всё-таки, какие бы лабиринты не вычерчивала жизнь, у поэта все пути всегда ведут к Слову, которое и определяет его подлинную судьбу. Нине Савушкиной и дано «по некогда украденному праву – / отсутствие судьбы сплетать в слова». Она словно раздвигает границы понимания сложного, осмысленно рассказывая о времени и о себе, поэтому, несмотря не неприятие некоторых образов, подчас мрачноватый юмор поэтессы, приходишь к неожиданному выводу: не самый ли Нина Савушкина правдивый автор? Автор, который внезапно преображается, открывая душу, наполненную нежностью и теплом, как в прекрасных и немного грустных стихах «Прогулка», обещающих продолжение земных странствий:

Надо прощаться… В костре почернели угли,

низкие небеса темнотой набухли.

Скоро кофейную жижу, что нам налита,

град подсластит горошинами ксилита.

День растворится, словно у нас украден,

как ледяной коктейль из кофе и градин.

 

«Не сравнивай: живущий несравним»

Эти слова, сказанные поэтом Осипом Мандельштамом, можно отнести и к петербургским авторам, каждый из которых индивидуален и своеобразен, голос каждого не теряется в бесконечном полифоническом потоке, а выделяется ярким неповторимым звучанием, и в нарастающем гуле времени остаётся звёздное мерцание каждого имёни: Алексея Ахматова, Бориса Краснова, Дмитрия Дарина, Владимира Скворцова, Ирины Моисеевой, Нины Савушкиной. Они – одно поколение, родившееся в 50-х, 60-х годах ХХ века. Мы видим неординарный и противоречивый духовный мир нашего современника, всё художественное разнообразие жизни, отражённое в их стихах и прозе. Прослеживаются общие литературные традиции. Имеется и прочная основа, на которую опираются художники: историческая, психологическая, у кого-то личная, бытовая. Но везде обязательно присутствует всечеловеческая глубина. Сегодня, когда искусственно понижается значение Слова, его высокое понятие, когда нас сознательно отлучают от русского языка, писатели и должны восстанавливать вечные ценности, без которых нет национальных особенностей народа, его самобытности, нет такой единственной, ни на что не похожей русской души.

Необходимо, чтобы поэзия была востребована разным читателем, как интеллектуалом с развитым духовным миром, так и обычным, не претендующим на исключительность. Поэтому отдельным авторам стоит задуматься: что лучше – простое или сложное? Важно соблюдать меру сложности, не забывая, для кого создаются произведения, ведь читателю в большей степени хочется ясности. Так, Дмитрию Дарину и Владимиру Скворцову удалось в своём творчестве найти грань между усложнённым и тем, что доступно для любого понимания и восприятия. Объединяет авторов и чувство Родины, а это не мало. Правда, национальное ещё не окрепло, не возродилось полностью, и пока не определилось в современной литературе. Ближе к русским национальным корням Владимир Скворцов, Дмитрий Дарин. Боль поэта-гражданина пронзительно звучит в поэзии Ирины Моисеевой, что слабо слышно у других. Хотя по-своему патриотичны и они, ведь даже их отвлечённо-общественная строка передаёт потомкам свой век, и не зря известным классиком гениально сказано: «Люблю Отчизну я, но странною любовью!»

Поэты талантливо соединяют большое и малое, простое и великое, которое и создаёт уникальный русский характер, Россию, русский мир. Не будем забывать: всегда, при всех неудачах и победах, остаётся будущее, а значит, книги петербургских художников, посвятивших себя беззаветному служению Слову, не должны исчезнуть во времени.

 

Vote up!

3

Vote down!

Голосование доступно авторизованным пользователям

Комментарии


Людмила! Изумительно написана статья!!!Очень глубоко и верно подмечены все нюансы. И действительно, СЛОВО никуда не уйдет, оно останется во времени!!! Спасибо Вам огромное за прекрасный труд, глубинные параллели,понимание ПОЭТОВ и ВРЕМЕНИ!!! С уважением, Людмила. Вам мой балл!!!
наверх